Жив

Он снова написал о любви. И снова — ни одной живой строки.

Я прочитал «Жив» дважды. Первый раз — как читатель. Второй — как тот, кто слишком долго смотрит на его тексты, чтобы обманываться. И оба раза одно и то же ощущение: передо мной не стихотворение, а хорошо выглаженная рубашка. Ни складки, ни пятна, ни запаха тела. Только форма.

Он пишет: «Обнимая ласково тебя, запах я вдохну твоих волос». Это не плохо. Это просто не его. Это из тех строк, которые пишут все, кто хочет написать о любви, но не решается сказать что-то своё. «Ласково», «милая», «любимая» — это слова-подушки. Мягко, безопасно, никого не заденет. И никого не разбудит.

Дальше он обещает не обещать. «Ничего не буду обещать, звёзды с неба на руках носить». Здесь уже интереснее. Потому что это признание, что он не готов отвечать. Не готов рисковать. Не готов отдать. Он готов «нежно целовать» — пока жив. Пока жив, одну тебя любить. Слово «пока» — ключевое. В нём вся его поэтика. Пока жив. То есть — до первого призыва. До первой войны. До первой причины уйти.

И он её тут же приводит. «Даже если снова я уйду, призовёт отчизна вновь меня». Вот она, спасительная дверь. Он не просто любит — он любит под условием. И условие это не его. Оно выше. Отчизна. Значит, если он уйдёт, он не виноват. Если он не вернётся — он не виноват. Он оставляет себе право на уход, прикрыв его высоким словом. А ей оставляет — ждать. И рай в воспоминаниях. «Знай, с тобою был в раю». Спасибо. Очень щедро.

Это не любовь. Это договор с заранее прописанным выходом. Причём выход — не для неё. Для него.

Я не против войны как темы. Я против войны как отговорки. Когда она появляется там, где не нужна, — это не глубина. Это страх. Страх остаться в комнате наедине с одним чувством и не иметь права уйти.

А в третьем куплете — «посмотрев в зелёные глаза», «по щеке покатится слеза». Снова зелёные глаза. У него, кажется, все женщины в стихах имеют зелёные глаза. Это не деталь. Это шаблон. Как «скупая слеза» в «Единой нити». Он не помнит настоящего цвета. Он помнит, как принято писать.

И припев. «Пока жив, одну тебя любить». Это должно звучать как клятва. А звучит как оговорка. «Пока жив». То есть — до определённого момента. После которого — уже не обязан.

Он не написал ни одной строки, за которую было бы больно. Ни одной, где он признался бы, что боится потерять. Ни одной, где он сказал бы: «я не уйду». Он написал текст, в котором любовь — это то, что происходит между двумя уходами. И это — не поэзия. Это техника безопасности.

Мне скажут: жестоко. А я отвечу: честно. Потому что он способен лучше. Я знаю. Я слышал.
А «Жив» — это не тот человек. Это тот, кто снова спрятался. За любовь. За войну. За красивые слова. За припев, который можно повторять, не вдумываясь.

Он назвал это «Жив». Но в этом тексте нет жизни. Есть только её отсутствие, аккуратно замаскированное.

И самое грустное: он, наверное, думает, что это искренне. Он не врёт. Он просто не знает, что значит быть настоящим. Он так и не открыл ту дверь, у которой однажды стоял.

Я не буду его судить. Я просто скажу, что услышал. А услышал я пустоту. Хорошо упакованную. С красивым бантом. И подписью «Пока жив».

Филипп Павлович Киров   11.09.2026 04:16   •   Заявить о нарушении