Высота 2248. Глава 13

Глава 13. Полоса белая

     Как бы то ни было, мы втягивались в армейский распорядок дня. Постепенно стало хватать сна и еды. После дневной суеты проваливались в здоровый сон сразу, как только голова касалась подушки. С едой было немного сложнее. Кусочничество не поощрялось. Организм сопротивлялся, требуя еды. Ничего. Постепенно привыкали. Но сладкого не хватало хронически. Поэтому, при получении денежного довольствия, неслись в магазин и закупали карамель и печенье. То, что на гражданке было не важным, стало поистине райским наслаждением.

     Хорошо, что я тогда не курил. Тратиться на сигареты не приходилось. Зато стали доставать курящие сослуживцы: «Займи 20 копеек до зарплаты. А лучше 50 на «Стюардессу». Сначала давал. Потом стал отказывать, потому что за одним тянулся другой, за ним третий. «Дружба дружбой, а табачок врозь». Тогда мне казалось смешным, что ребята мучаются от недостатка никотина. Не понимал этой зависимости. Посмеивался над теми, кто выкуривал половину сигареты, а вторую заворачивал в бумажку и прятал в пилотку. Удивлялся тому, как одну «Приму» курили на пятерых. Докуривали «пяточку» с иголки, обжигая губы. Диковинно было видеть, как из окурков ребята закручивают «цигарки» или «козьи ножки». Было «весело» до тех пор, пока под влиянием некоторых обстоятельств не закурил сам.

     На коммутаторе мы уже работали с закрытыми глазами. Осваивали секретную кодированную связь. Она по качеству была гораздо лучше обычной телефонной. Голос собеседника из города Мирный в Архангельской области я слышал так, будто он сидел рядом со мной на стуле.

     Иван Иванович мудро учил нас рационально распределять служебное время, решать вопросы, требующие компетенции офицеров, в их отсутствие, тактично и настойчиво говорить «Нет!» офицерам, нарушающим установленные правила в личных целях. Например, звонить по служебному телефону.

     У комбата Тимошкова была удивительная работоспособность. В течение суток он мог побывать в штабе, в гарнизоне, на «Веге», слетать туда-обратно в штаб округа в Читу и вечером, как ни в чём не бывало, снова быть в своём кабинете. Зная это, офицеры интересовались его перемещениями, но комбата мы никогда не выдавали.

     Относился он к нам действительно по-отечески. Всегда интересовался нашим здоровьем и проблемами по службе. Мог на 5—10 минут зайти в дежурку и попить с нами чайку. И по душам поговорить, конечно. За это нашего комбата мы очень уважали и ценили.

     Иногда Иван Иванович, получая офицерский доппаёк, делился с нами тушёнкой, колбасой, сливочным маслом и другими вкусностями. «Кушайте, сынки! У меня этого добра предостаточно. А вам хочется вкусного. Знаю, хочется».

     Только в конце службы я узнал, что у Тимошковых был сын. Погиб молодым. И у жены Ивана Ивановича на фоне нервного срыва случилась беда. Родить ребёнка она уже не могла. И надо было быть последней тварью, чтобы относиться к командиру как-то иначе.

     Вторым человеком, за которого можно было «лечь костьми», был старшина нашей второй роты прапорщик Тихомиров Пётр Ильич. Тихим и мирным старшина был в те моменты, когда в роте были «тишь да гладь, да Божья благодать». В иные моменты он становился громовой тучей, мечущей молнии.

     Он всем и сразу давал установку: «Делайте, что хотите. Но, если попадётесь — пеняйте на себя». Это «пеняйте на себя» за серьёзные «косяки» обращалось для всей роты без исключения в марш-бросок с полосой препятствий. Если кого-то старшина ловил за самоволку, то прапорщик либо наминал бока виновнику, либо отправлял чистить летний туалет. Хуже наказаний себе никто придумать не мог. Старшину кто-то боялся, но большинство уважали. За честное и справедливое отношение. Если солдат попадал под раздачу без явной вины, старшина всегда становился на его защиту.

     Благодаря Петру Ивановичу в казарме был небольшой спортзал, оборудованный борцовским ковром, набором из штанг, гирь, гантелей и эспандеров. К моменту нашего появления в части в казарме был организован «чайный уголок» — стол и скамьи, самовар, заварочный чайник, чашки. Чаще всего этот уголок был занят дембелями, но и нам перепадало время попить чайку в те дни, когда кто-то из друзей получал посылку. Правда, за это мы платили «дань» дембелям — делились содержимым посылки.

     Уже в нашу бытность кто-то высказал идею — поместить телевизор на дереве. Как? Спилили берёзу с раздвоенным стволом. Разделив пополам, затащили в казарму. Соединили заново, опилили стволы так, что комель упирался в пол, а стволы в потолок. Неделю «духи» вырезали из зелёного пластика берёзовые листья и привязывали к веткам. Телевизор разместили в раздвоенной части ствола на узкой полочке. А на стенке за телевизором мы с Егором Павликовым нарисовали «русский пейзаж». Наша рота заняла 1 место по благоустройству не только в части и гарнизоне, но и во всём Забайкальском военном округе.

     Если бы не старшина, всего этого у нас не было бы.

     Пётр Ильич всегда следил за тем, чтобы мы писали письма домой. Очень трепетно к этому относился. Даже велел вести в блокноте страничку с указанием дат, когда написал письмо. Требовал писать письма как минимум два раза в месяц. Кто-то высказывал недовольство: «О чём писать? Всё зелено и скучно». Старшина отвечал: «Скучно? Сейчас устрою вам весёлый марш-бросок или увлекательный парко-хозяйственный день». И желание перечить пропадало моментально.

     К ребятам талантливым старшина относился с особым уважением. Выявлял певцов, художников, музыкантов и что-либо для них придумывал, оберегая от лишних занятий строевой. Ребят рукастых и смекалистых в технике тоже не оставлял без внимания и всячески старался продвинуть их по службе. «Ребята, я сам 12 лет назад носил такие же кирзачи, как и вы. Что такое служба и что нужно солдату знаю. Обмануть меня можно, но не нужно. Потерять доверие и уважение очень легко. Восстановить — невозможно. Поэтому просто не советую. Я не кот Леопольд, но… Ребята, давайте жить дружно». Золотой человек.

     Как-то пришла мне посылка. Иду, как положено, получать. На выдаче помощником дежурного по части Пётр Ильич.

     — Откуда посылка? — спрашивает.
     — Алтайский край, Рубцовский район, село Самарка.
     — Неправильный адрес. Ещё откуда могли прислать?
     — Тогда Астраханская область, Камызякский район, село Тузуклей.
     — Вот это другое дело. От кого посылка с берегов Волги?
     — От матери и отчима.
     — Рыбой пахнет — сказал старшина, откупоривая штык-ножом посылку. Так было положено. Любая посылка подвергалась обязательному досмотру на наличие запрещённых вложений.

     Открыв посылку, старшина ахнул и, почему-то виновато, посмотрел на меня.

     — Во-о-о-обла… Поделишься?
     — Обязательно, товарищ прапорщик. — заглянув в посылку, сказал я — Берите чалку себе.
     — Слушай, Саня. Давай сделаем так. Две чалки бери, ребят угостить. А остальное я у себя спрячу. Вечером после отбоя пивка с тобой тяпнем. Как ты к пиву относишься?
     — В принципе никак. Не особо я алкогольные напитки уважаю.
     — Не переживай. Обирать я тебя не собираюсь. Дай душу отвести. А? Всё я не съем. Что останется — заберёшь себе. Договорились?
     — Договорились.

     Около часа ночи меня тихонько разбудил дневальный: «Саня, тебя старшина в каптёрку зовёт».
     Поднялся, надел штаны и, зевая, поплёлся в каптёрку. Постучался, открыл дверь.

     — Заходи, заходи.

     На столе стояла трёхлитровая банка пива и на газете были разложены хлеб и вобла.

     — Давай, а то я сейчас слюной захлебнусь. — поторопил старшина, неловко пытаясь разломить воблу. Получалось у него откровенно плохо.
     — Не так, товарищ прапорщик. 
     Я взял со стола воблу и, по направлению от заднего брюшного плавника, отделил брюшко. Затем отломил голову, быстро очистил спинку, затем брюшко. Вытащил икру и очистил от кишок.
     — Ух, ты! — удивился старшина — А, ну-ка, медленно покажи.
     То же самое я проделал со второй рыбиной, затем с третьей. Вобла была подлёдная. Выловленная в марте, она светилась насквозь и истекала жиром в отличие от тощей и сухой летней.

     — Товарищ прапорщик, дайте самую крупную чалку. Комбата хочу угостить.
     — Вот это правильно!

     Подняли стаканы, чокнулись. Я слегка пригубил пиво.

     — Неправильно пиво пьёшь, солдат. Давай, первый стакан до дна. Смаковать потом будешь.

     Выпил стакан. Старшина тут же разлил по второму.

     — Товарищ прапорщик, а мне же завтра на службу.
     — Не бойся. Подполковник Тимошков в курсе, что до 14.00 я тебя забрал. Выспишься в каптёрке, сходишь на обед и пойдёшь в штаб. Не переживай.
     Я с Иваном Ивановичем срочную службу проходил. Тогда он ещё был капитаном и командиром моей роты. Вот с тех и служим вместе, доверяя друг другу на все 100. Бери пример с меня — относись к комбату как к отцу родному. И всё будет хорошо. Понял?
     — Так точно!

     Пришлось поверить Петру Ильичу на слово. Хотя опасения всяческие в душе теснились. Потихонечку да помаленечку за душевным разговором мы опустошили трёхлитровую и литровую банки добротного пива, оставив на столе ворох чешуи и костей. В районе пяти утра меня сморило с непривычки. Старшина, уходя пообещал, что дневальный разбудит меня в час дня.
    Так всё и произошло. Пообедав, я пришёл в штаб и на крыльце столкнулся с Тимошковым. Душа вздрогнула.

     — Головушка не болит? — усмехнувшись, спросил комбат.
     — Никак нет! — звонко ответил я и протянул ему рыбу, завёрнутую в газету — Товарищ подполковник, вобла астраханская. Подлёдная. Хорошая.
     — Спасибо, Саня. Спасибо. — хлопнув меня по плечу, Тимошков направился к командирскому УАЗ-469.

     Прямо на крыльце штаба родилась в голове моей такая мысль: «Если, уж, комбат со старшиной так ко мне относятся, то нужно вести себя с таким же доверием и уважением. Держать язык за зубами, добросовестно служить и никоим образом не навести тень на таких замечательных командиров».

     Для солдата очень важно чувствовать себя не обезличенным существом в зелёной форме, а человеком. Уважаемым, нужным и важным. И я прекрасно понимал, что это уважение необходимо заслужить. Как? Конечно, не заискиванием и подхалимством, а добросовестной службой. Эта уверенность жила во мне до призыва. Здесь росла и крепла. Относясь к другим людям по-человечески, я практически всегда получал такое же отношение в ответ. Были исключения, но это уже совсем другая история.

     Помимо основных служебных обязанностей доводилось выполнять личные просьбы комбата. В ожидании проверки из штаба округа, двое суток без сна, готовил документацию для проверки. В армии самое важное — учёт и контроль. Каждый шаг, каждое мероприятие обязательно регистрируется и подписывается. Для этого и существуют в каждом подразделении десятки журналов определённой формы. Разлинованные, пронумерованные, прошитые и заверенные печатью. Без них никуда. И с ними морока.

     Комбат принёс жестяную банку кофе «Qasique», бутылку коньяка «Аист», торт и всякие другие сладости, колбасу, сыр, хлеб…

     — Саня, вся надежда на тебя. Журналы должны иметь безупречный вид. Мои будущие полковничьи погоны в твоих руках. Коньяк добавляй в кофе. Не переусердствуй. А… Чуть не забыл. Вот тебе будильник. Если чувствуешь, что вырубает — ставь на полчаса и в аут. 30 минут достаточно, чтобы мозг отдохнул.

     Ленинская комната на втором этаже была в моём распоряжении. Двое суток, не покладая рук, линовал, переписывал, прошивал, штемпелировал. Приклеивал на обложки бирки с названием. Всё, как положено. Каждый журнал пестовал как ребёнка. Управился и позвонил комбату рано утром на домашний телефон. Так договаривались.

     — Спасибо, солдат! Ты прямо в Ленинской спать ложись. Только на ключ не закрывайся. Зайдёшь в мой кабинет, откроешь первый шкаф. Там раскладушка, подушка и одеяло. Не на полу же герою отсыпаться. — захохотал в трубку комбат — Давай! Спасибо!

     Когда комбат забрал журналы я не слышал. Всю ночь в штабе гудели солдаты — приводили помещение в порядок. Вычищали и вылизывали каждый уголок. Под этот шум я уснул, а проснулся в полной тишине. Проверку ждали к 18.00. На столе обнаружил записку: «Спасибо! Продукты заберите себе. Тимошков».

     К 17.00 мы были в парадной форме. Сапоги блестели так, что солнечные блики на потолок отбрасывали. В начале седьмого к штабу подкатили четыре чёрных «Волги». Из машин вышли генералы, полковники и подполковники с портфелями и папками в руках. Как только они вошли в помещение, я вскинул руку к козырьку фуражки и рявкнул: «Штаб, смирно!!! Дежурный по штабу на выход!!!» Дежурный капитан, как джинн из бутылки, явился перед делегацией и представился по форме. Вся эта высокопоставленная команда поднялась на второй этаж в кабинет Тимошкова.

     Заседали два часа. Потом спустились вниз, покурили у крыльца, уселись в машины и уехали на «Вегу». В ночь мы остались дежурить с Ромкой Олиным. Проверяющие вернулись в штаб около четырёх утра. Снова заседали до семи часов. Затем вышли из штаба. Замыкал их строй Тимошков. Увидев, как мы вопросительно смотрим на него, засунул руку в окно дежурки и поднял вверх большой палец. Проверка прошла успешно. Дежурный по штабу сказал, что комбат поехал провожать делегацию в аэропорт. Выдохнули.

     Дни солдатские летели… Наступившее лето подарило нам необычное явление — полярный день. Такого чуда на своей малой родине мы не видели. Солнце чуть пряталось за горизонт и снова медленно поднималось вверх. В казармах разрешили занавешивать окна на ночь плотной тканью. Потому что не всякий человеческий организм выдерживал круглосуточный свет. Ночью у окна можно было спокойно читать книгу.

     Рядом с частью было небольшое озеро. Страсть как хотелось в нём искупаться. В одно из воскресений, оставив Ромку и Али дежурить, мы с Мишкой побежали на озеро. Первый раз сорвались в самоволку. Быстро разделись, потрогали воду — тёплая.

     — Давай с разбегу?
     — Давай!

     Ухнули мы в воду, подняв брызги, и… Такое ощущение, что нас бросили сначала в колодец, а из него сразу в огонь. Вода была леденющая! Сантиметров двадцать сверху относительно тёплая, а ниже — царство Снежной королевы. Как пробки вылетели из воды, стуча зубами.
     Мимо проходил гражданский мужчина лет сорока. Спросил:

     — Весенний призыв?
     — Ага. А вы откуда знаете?
     — Да вы все, как придурки, летом в это озеро лезете. Там на дне вековой лёд лежит. Сердце может остановиться от холода.
     И, покрутив пальцем у виска, продолжил свой путь.

     Как-то в начале августа в штаб пришёл наш старшина прапорщик Тихомиров.

     — Саня, ты только пейзажи и стенгазеты малюешь? С плакатной живописью как?
     — С какой плакатной?
     — Ну, к примеру, сколотить из реек и ДВП стенд, загрунтовать, вырезать трафареты и этот стенд оформить.
     — Могу. Опыт есть.
     — Отлично! Значит, не зря мне сорока на хвосте это принесла. Короче, есть дело. Надо сделать 11 стендов для одной гражданской организации, с которой сотрудничает наша часть. Доску почёта и прочее. Только это должны быть не просто прямоугольные, скучные стенды. А что-нибудь этакое… Необычной формы, гармонично и красиво. Сможете?
     — Думаю, сможем.
     — С Иваном Ивановичем я уже поговорил. Срок две недели. Беру тебя и Егора Павликова. Только никому ни слова. Для всех ты в командировке. Естественно, не бесплатно. Сумму делим на четверых. Тимошкову, мне и вам.
     — И сколько нам?
     — Рублей по триста…
     — Сколько?! — я не поверил своим ушам.
     — Рублей по триста. — повторил Пётр Ильич — Всё это время будете в старом ДОСе. Соседей там нет. Никому не помешаете. На улицу — ни шагу. Не дай Бог вам нарваться на любого офицера. Еду буду приносить сам или с надёжным посыльным присылать. Ночью соблюдаем светомаскировку.
     — А кто же вместо меня в штабе?
     — Временно дам двух посыльных. А на телефоне твои бойцы будут. Не бзди. Всё нормально.
     — Когда начинать?
     — Завтра я за тобой зайду. Сейчас твоим скажу, что ты завтра в командировку уезжаешь. Будут спрашивать, скажи что в Читу летишь.
     — Договорились.

     Назавтра, ближе к полудню, старшина пришёл в штаб и мы отправились в сторону ДОСов — домов офицерского состава. Впереди высились три пятиэтажки, где жили офицеры, а перед ними горбатились двухэтажные сборно-щитовые (сборно-щелевые) общежития. Большей частью уже расселённые. В одном из них нам и предстояло заниматься творчеством.

     Егор Павликов — парень из Москвы, закончивший Суриковское училище с отличием. Настоящий художник, в отличие от меня. Выпускной работой у него была копия известной картины «Боярыня Морозова». Будучи ещё студентом, он оформлял Красную площадь к параду 9 мая. Огромный орден «Победы» на красном полотне, размещённый на фасаде Государственного исторического музея — был его работой.

     В двухкомнатной квартире уже были заготовлены бруски, ДВП, гвозди, грунтовка, краски, кисти, поролон, стопка ватмана, необходимые инструменты. Только работай!
     Егор был уже в квартире и что-то набрасывал на альбомных листах. Поздоровались. Он переговорил со старшиной о необходимых материалах и закрыл за ним дверь.

     — Приступим? Что такое суперграфика знаешь?
     — Гы-гы-гы — ответил я.
     — Понятненько. — Егор взял лист бумаги. — Можно сделать обычный прямоугольный стенд и нарисовать на нём пятиконечную звезду. Или сделать стенд таким, что часть звезды как бы вырастает из этого прямоугольника. Стенды можно делать любой формы. Вогнутые и выпуклые. Помещать их параллельно или под углом. Это и есть суперграфика. Короче, по ходу дела въедешь.
     — Не дурак. Разберусь.

     Наши трудовые будни начались с проекта. Егор просил меня подкидывать как можно больше идей. «Свежая голова непрофессионала — лучший источник вдохновения» — говорил Егор. К полуночи набросали проекты всех 11 стендов.

     Наутро, когда старшина принёс нам термос с едой и одобрил проект с оговоркой: «Если что-то поменяете — на ваше усмотрение. То, что я вижу — высший пилотаж!»

     Десять дней мы трудились не покладая рук. Я был у Егора в подмастерьях. Пилил бруски, сбивал рамки, обшивал ДВП, грунтовал поверхности и красил торцы. Ещё моей обязанностью стало вырезание трафаретов. Опыт со школы у меня был хороший. Самым нудным было трафарет расчертить. А дальше, заточенным обломком полотна ножовки по металлу, как по маслицу всё шло. Просветы в буквах были по 8 миллиметров. Они не рвались при отпечатывании. Я чертил и резал, а Егор мастерски шлёпал их на окрашенные поверхности. Следом за ним я прокрашивал просветы. Буквы были как влитые. Да ещё со «светотенью», что создавала объём.

     Стенды на словах описать трудно, но они были не просто плоскими и прямоугольными, скучными до тошноты. Формы были необычные, ломаные, объёмные. Лесенкой влево и вправо. Изогнутые по вертикали и горизонтали, вогнутые и выпуклые. Использовали всего четыре монохромных цвета: белый, красный, синий и чёрный. Казалось, что готовые стенды не висят на стене, а парят над ней. Я удивлялся таланту и выдумке Егора. Он же художник настоящий. А я… Впрочем эта самая «суперграфика» пригодилась мне многие годы спустя, когда я стал учителем. Настоящим учителем. Но это было намного позже.

     Готовые стенды Петру Ильичу мы не показывали. Закрывали их списанными простынями. Он, конечно, любопытствовал, но особо не напирал. Когда он увидел готовую работу — просто сел на пол, почёсывая затылок. Потом вскочил на ноги и бросился нас обнимать, приговаривая: «Не ожидал, братцы! Честное слово, не ожидал! Удивили! Ох, как удивили! Спасибо вам! Спасибо! Спасибо!»

     Погрузили стенды в машину, старшина увёз их по назначению, а вечером вручил нам по 350 рублей. Целое состояние! Зарплата рядового за 50 месяцев. Решили по 300 рублей оставить у старшины. Целее будут. Он выдавал нам понемногу по требованию.