Море Элизабет

                МОРЕ ЭЛИЗАБЕТ
               
Северные фьорды — ­­это  больше, чем просто скалы и море. Это ты и я, лежащие на  узкой полосе побережья под голубым  взглядом молчаливого древнего божества. Мы ничего не знаем о нём, но его солёная кровь упорно и яростно течёт в наших жилах. За горизонтом в туманных далях зреет отлив, заставляя меня дышать всё чаще и чащё от бесконечной толщи воды, скрывающей тридцать три серебряных царства. Семь кротких и четких ударов сердца —  и  сам я уже чувствую себя вечным и грозным, как шторм, который грядет с запада...
Иногда я вижу себя высоким каменным маяком, одиноко стоящим среди острых, поросших  мхом,  скал. Твои волны бьются о камни, стремятся к огню, горящему на самой  вершине — но маяк высок, холоден и терпелив. Море — настойчиво. Они нужны друг другу, сами не понимая зачем. В самые отчаянные и жестокие шторма маяк светит морю и его шхунам особенно ярко потому, что он не знает ничего другого, кроме желания гореть и гореть в этом суровом краю бессмертных сирен, потерявших голос.

На закате касатки и киты бьют хвостами, поднимаясь на поверхность. Они вдыхают этот  солёный воздух, как мы вдыхаем запахи ночи. Рыбаки чинят свои снасти и плетут новые сети, сменяя друг друга, но не меняя имён. Дети, бегущие по краю прилива вырастают для того, чтобы бояться за своих детей, которые будут точно так же бежать по тонкой полосе острого серебряного лезвия там, где кончаются скалы и начинается море. И только мы с тобой неизменно, оставаясь невидимыми на глазах у всех, лежим на этой северной земле обнявшись, под холодным голубым взглядом неведомого нам божества.

*
Однажды мне приснилось, что я — человек. Я веду свою старую лодку по мелководью, закатав до колен выгоревшие штаны из тонкой парусины. Вода покрывается мелкой рябью от лёгкого ветра, песок под ногами повторяет узор воды, смешиваясь с перламутровыми чешуйками разбитых раковин серых моллюсков и с золотой пылью, поднимающейся при движении моих ног по дну обмелевшей реки. Ещё один поворот — и я смогу взяться за вёсла и продолжить свой путь. На  этом длинном пути я ищу одиночества и чувствую, что никогда не буду один. Там, за поворотом, стоят старые великаны, охраняющие меня. Но как только я поверну  — великаны улыбнутся и превратяться в высокие, изрезанные ветрами скалы или в одинокие ели у самой воды. Так будет длиться и длиться день за днём, пока я не встречу за одним из поворотов Её. Встречу и узнаю в ней ту, что жила в моём сознании всегда. Ту, что творила высокие миры лёгким прикосновением к моей руке и таким же лёгким прикосновением убивала меня.
Я тоже хочу сотворить один мир: тот, что я делил  с ней. Тот, что буду делить вечно, пока существуют слова, которые можно читать, пока на закате касатки и киты бьют хвостами, поднимаясь на поверхность и вдыхают этот солёный воздух, как мы вдыхаем запахи ночи. Пока рыбаки чинят свои снасти и плетут свои сети, сменяя друг друга, но не меняя имён...

НОЧЬ ПЕРВАЯ
Я танцевал с ней на пирсе. На тёмном полуночном пирсе, узкой покатой дорогой, уходившем в серо-зелёные бездонные воды. Море, поднявшись навстречу полной луне, шумело почти вровень с нами. Прибой, прозрачный и призрачный, шёлковой сетью накрывал гладкие камни и разочарованно откатывался назад, не найдя себе  добычи. Я не заметил, как закончился пирс. Танцевать с ней на воде оказалось так же просто, как и на суше. Разницы я не заметил. Основой всего была  не твердь и не вода  — а что-то другое, таившееся под её именем.
Элизабет. Так е; звали дн;м. Было ли у неё имя ночью? Не знаю. Она была водой и воздухом вокруг, пока мы были рядом. Она была джином и виски в мо;м стакане, когда я оставался один. Огнями набережной на любом из северных побережий. Самым тайным и чувственным из снов, самой откровенной магией, обманом прокравшейся в мир моей яви.
Я танцевал с ней  — и чувствовал, как звёзды двигаются в такт с нами. Слышал, как вдыхают ночную мглу поднявшиеся на поверхность древние рыбы, с пророками в огромном чреве и допотопной мудростью в глазах. Северный ветер пронзал меня лёгкими стрелами, чтобы воскресить наутро  прикосновением  тумана у самой кромки воды.
Наше дыхание — лезвие. Мы и сами не знаем, что двигаемся вдоль него ежедневно. Танцуем над бездной, спим под ледяными звёздами, дышим воздухом побережья. Но иногда, раз в тысячу лет, маленькая алая звезда обращает на тебя свой взгляд — и тогда ты кажешься себе всесильным и бессмертным. И даже если это не так, какая разница? Любая бездна светла от е; лучей. Только танец влюбленных и отпугивает ненасытную тьму сотен пустынных миров, всегда хищно таящихся рядом.
Все мы — бесстрашные создания, устремленные вверх и ежесекундно гибнущие каждой клеткой нашего тела,  мира нашей материи — и создающие этой гибелью свой путь в мире иной правды и иных слов.
~
Элизабет... Время и ветер текли рядом с ней медленно, как реки, полные ртути. Сколько человеческих лет проходило на земле за одну такую ночь? Десять или тысяча? Я никогда не считал.
Я танцевал с ней. Е; рыжие волосы двигались в воздухе медленно и плавно, как живые существа, закручиваясь вокруг е; предплечий и отдаваясь воле тягучего ветра — древние змеи эдемского сада и быстрых течений Тигра и Евфрата  — другой земли, горячей и жадной,  так понятной любой женщине. Может быть, и не было никакого искусителя среди трав? А только рыжие волосы на изумрудной траве и упавшее в их т;плый шёлк алое яблоко? Мог ли первый из человеческих существ устоять перед этими змеями? Устоял ли  кто-то из последующих? Ни один.
Она всегда закрывала глаза, танцуя со мной на паркете, на воде, в воздухе. Двигалась она так, словно была совершенно одна. Ни желания понравиться, ни слов, ни касаний. Только лёгкая улыбка освящала е; бледное лицо. Она не открывала глаз, именно поэтому я не мог оторвать от неё взгляда.
Словно маленький морской тритон, постоянно  меняющий цвет своей кожи, она зачаровывала, двигаясь мне навстречу, как двигаются только создания, не относящиеся к числу пленников этой планеты. Ей были неведомы сила тяжести и давление воды, она не сопротивлялась ветру. И  именно он  уносил её иногда так далеко от меня...
На этом же пирсе я впервые встретил её когда-то, очень давно. Вечер скользил над морем на черных крыльях. Кто-то, сидящий выше грозовых туч, напевал Вагнера и смеялся. Левиафаны скользили у самого края горизонта, выгибаясь чёрными огромными кольцами на фоне пылающего заката. Мир тогда стоял у самого своего начала или у самой грани последнего падения в бездну. Я не помню точно... Я помню, какой была она. Впервые за тысячу лет, я перестал чувствовать себя безмерно одиноким и захотел прервать тишину, веками царившую в моем мире. Я погасил сигарету, вдохнул всю соль, таящуюся в порыве ветра, и сказал ей: "Здравствуй!".  Она не ответила.
Все и всегда отвечали мне, стоило только поднять глаза на человека или зверя, улыбнуться ему медленной улыбкой — и каждая душа открывалась мне навстречу по собственному желанию или по моему принуждению. Мимо кого-то я проходил, оставаясь равнодушным к его тоскливой монотонной истории, кто-то занимал меня на пару минут, кто-то был  абсолютно чужим. Никто не вызывал во мне бешенного огня, пылающего  сразу в трёх мирах моего существования. Огня, проходящего сквозь  сны так же легко, как проходит свет через витражное окно старой французской капеллы.
Она была светом в кромешной тьме моего неистово прекрасного древнего моря. Она была морем. Была мной, а я — ею. Словно близнецы, разлучённые при первом вздохе,  мы нашли друг друга и не могли надышаться воздухом побережья вместе. Она всегда была Светом.
Рассказать об этом — разделить нас надвое. Но разделить нас невозможно, поэтому я поделю эти строки на день и на ночь, на тринадцать ярких дней и ночей, тринадцать лет, тринадцать жизней? На светлые дневные часы, когда мир прост и ясен, как бабочка, заключённая в стеклянную сферу без всякой надежды вырваться за её пределы,  и на тёмную бархатную завесу отсутствия  света, когда видны только наши души в тусклом мерцании северных звёзд. Я напишу о яви, которая ярче снов и о снах, неотличимых от яви. Об открытой двери во все миры, на пороге которой танцуют  живущие, даже не осознавая этого. И о двери моего собственного дома, за которой сразу — волны.
~
Морская соль всех древних морей пропитала мою рубашку — я снимаю её и чувствую твои ладони на своей спине, твои тонкие пальцы, опускающиеся вдоль моего позвоночника и слегка царапающие мою  кожу. Слышу твой голос, тихо повторяющий моё имя. Возможно, это только иллюзия. Иллюзия, которая дана мне для того, чтобы сохранить память. Память,  ускользающую мелким песком сквозь пальцы...

Мой старый морской бог  смеётся надо мной, заставляя не спать, обрушивается на меня ледяным ветром, полным снега или дождя. Я чувствую его везде и всюду, днём и ночью, я иду вперед вдоль этого моря.

Чем были наполнены эти тринадцать дней и ночей моей жизни, или тринадцать жизней, прожитых рядом с тобой? Тонкой полосой острого серебряного лезвия там, где кончаются скалы и начинается море. Тонкой полосой острого клинка возле моего сердца — любовью, Элизабет.


ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Предназначенное тебе всегда узнаёшь по прикосновению. Твои руки впервые касаются её плеч, облаченных в тёмное, почти монашеское платье — и острая боль пронзает тебя, навсегда становясь сутью твоего существования, как бы ты ни был счастлив. Любишь ты её после или ненавидишь — твой мир обретает магию только в её присутствии.

Там, в тёмном кафе Кузнечного переулка, при первой встрече — я впервые узнал эту магию, поделенную на двоих. Я увидел на своём пути кого-то, сиявшего ярче строк на  листе, ярче рифм, ярче лунной пыли на моих чёрных перчатках самой снежной петербургской ночью. Мои руки на её плечах — руки, пронзённые холодом тридцати семи петербургских зим, мгновенно запылали огнём, словно горящую свечу поднесли  мне под каждую ладонь. Я отдёрнул руки, но огонь остался во мне.

Раньше я смотрел на этот мир сквозь призму знания: древние океаны бушевали в моём сознании, погружая меня в ледяные и тёплые течения слов и видений, улиц и рек... Но никогда ещё я не смотрел на этот мир сквозь огонь маяка, внезапно вспыхнувшего над моим пустынным морем в тот вечер.

В кафе, освещённом только далеким маяком /который не видел никто, кроме нас/ и огоньками жёлтых гирлянд, за чашкой не самого лушего кофе — течение времени почти остановилось и день перетёк в ночь, оставаясь днём.

О чём мог я рассказать тебе, кроме как о девяти баллах шторма, бушующего внутри? О чём могла рассказать мне ты, как не о штиле? Эта вечная амплитуда разности наших внутренних волн создала в пространстве удивительное сияние, почти ощутимое в реальности. Иногда — целительное, но чаще — разрушительное для одного из нас. Но всегда — волшебное. Ты  умела шептать так, что я слышал тебя на последнем ряду Вселенной. Я умел так молчать, что ты зажимала ладонями уши, не в силах перенести этот звук.

Но это потом, а пока выйдя из кафе, я чувствовал, что моя Атлантида, мой прекрасный город для одного, уже утонул и я не пытаюсь всплыть на поверхность — потому, что на месте моего города внезапно возник новый, полный иного воздуха, иных волн. Этот воздух растворён в огнях, в отражениях всех витрин, где мы идём вдвоём — ты в своём неизменно длинном и я —  в чёрной морской шинели отца... Этот вечный снег, который падает снизу вверх. Эти хвосты китов в небе...

Волны океана размывают дома. Парадные становятся всё безлюднее, краска осыпается. В этом городе нет никого, кроме нас. Когда-то здесь жили красивые высокие люди, способные ценить изящество и величие этого города. Но их давно нет. И нам остаётся  бродить и бродить по этим улицам — чтобы почувствовать их дыхание, увидеть их невероятный  свет, их глубокую тьму...

И  тогда город откроет нам свои тайны. Свои великие тайны. Их много и они прекрасны.

Я шёл с ней рядом — и атланты на старых домах улыбались мне, кариатиды прикрывали глаза, и я видел на их лицах лёгкую грусть о том времени, что уже никогда не вернётся...  Десятки медальонов с ликами прекрасных морских Медуз шептали мне свою настоящую историю мира древних титанов, историю красоты и предательства — и я увидел город иным. Словно волна северного шторма прокатилась во мне самом — и я обрёл все утерянные звенья цепи. То, что не могло соединиться словами — соединилось тишиной, поделенной на двоих. Тот, что веками дремал во мне, открыл глаза сразу в трёх мирах и вспомнил о том, что никому здесь не положено вспоминать...

Меня охватил невероятный покой — я вспомнил, что мы всего лишь прекрасные молодые боги, играющие в пространстве, ключ от которого утерян нами. Мы можем выйти в другую комнату, но выйти из  пространства закрытого дома будет сложнее. Этот дом  —  иллюзия, но иллюзия созданная  только на время. Любовь позволяет нам  видеть отблеск истины — ключ, лежащий в паре шагов от нас, стоит только подойти и взять его... Но как быстро ускользает этот свет, как недолго мы можем любить другого всерьёз, забыв о себе самом, как быстро теряется из виду ключ...

Я посмотрел на неё и она сказала мне: "Здравствуй".
Потом наступила ночь. И я танцевал с ней на пирсе.


НОЧЬ ВТОРАЯ

С чем сравнима радость первой  любви, которая чаще всего приходит последней? Той любви, после которой ничего уже не будет прежним. С ветром, сметающим города, или с теплом, поднимающим из земли стебли трав? С подводными скалами, полными бесконечных лабиринтов, из которых не найти выхода даже самой мелкой рыб;шке?

Даже если ты силён, как тысяча древних ясноглазых, неведомых людям жителей моря — эта волна поглотит тебя. Твоя собственная природа восстанет против твоего желания одиночества, против ночей, полных созерцания кругов на воде от брошенных далеко-далеко плоских камешков или монет всех стран, где ты бывал прежде. Какие тайны открыты тебе по ночам, какие строки выводит твоя рука чернилами цвета крови убитого тобой левиафана? Захочешь ли ты рассказать кому-то эти тайны?


Моя лодка перевернулась в т;мных волнах твоего моря, Элизабет. Волны поднялись во весь свой рост и накрыли меня синим бархатом с пенным белым кружевом по самому краю, похожим на оборки твоего платья.

Море, которое я всегда ощущал родной себе стихией, перестало повиноваться мне. Сквозь толщу воды, пытаясь скорее подняться на поверхность, я видел рыб, летящих в небе, и птиц, снующих мимо меня в воде. Бескрайнее небо стало просто белым полотном, мечущимся на ветру.

Я сделал глубокий вдох под водой и понял, что дышу в этом море свободнее, чем на суше... Мне хотелось посмотреть на свои ладони, увидеть на них привычные линии и перекрёстки. Я поднял руку и, сквозь мои пальцы, извиваясь, устремились ко мне рыжие тонкие водоросли. Я сжал их в руке, почувствовав, что на ощупь они — как старинный шёлк, вытканный бесконечным числом маленьких, послушных своей судьбе, шелкопрядов.

Я перевел взгляд в сторону и увидел в воде её. Она улыбалась и глаза её, сквозь призму воды, казались ещё более прозрачными... Море — это  глубокое и важное слово, сказанное тем, кто создал саму суть воды. И здесь, под т;мной волной,  не нужны слова.

Вода — это кровь, ощищенная от всего земного. Чистая материя, способная заполнить любую пустоту, принять любую форму... В ней я всегда искал силу и прощение. Элизабет — сама вода. Море, принявшее образ женщины, вечно ускользающей и настигающей меня волнами, которых я не ждал.

Я дышал морем Элизабет. И всё, чего мне хотелось: это поцеловать е;, чтобы почувствовать вкус  туманного Северного мира, который всегда был основной состовляющей моей крови и  души.

Я притянул её к себе одним простым уверенным жестом моряка, привыкшего держать мятежный штурвал.

Я держал е; крепко, но она и не думала сопротивляться. Она вплыла в мои руки, как заходят корабли в долгожданный порт, как сирены скрываются в старом  гроте от яростного подводного течения.

Я поцеловал е;  — и море на мгновение замерло, исчезли все звуки, время остановилось, я закрыл глаза   — и там, под веками, творились и гибли яркие сине-золотые миры, наполняясь бездонными морями и бескрайней сушей.

Под ладонями были не морские волны, не тонкая спина Элизабет  —  а живой огонь. Не обжигающий, но опасный.

Опасный и бесконечный, как морская бездна над которой мы парили. Выше всех  гадов морских, выше всех морских звезд, выше самих себя...



ДЕНЬ ВТОРОЙ

В центре двора Фонтанного дома растёт одно дерево. Его ствол вобрал в себя всю силу невской воды, весь страх войн и всю радость побед. Оно так похоже на Иггдрасиль что, проходя мимо него,  я всегда поднимаю голову — посмотреть нет ли на нём  распустившихся после той ночи цветов и плодов, не поют ли на нём птицы, посвящённые божествам северной ночи... Я нашёл это дерево случайно, впервые за всю мою жизнь заблудившись в петербургских дворах. Элизабет была со мной.

Огни зажглись в тёмных ещё минуту назад, окнах домов... Нам показалось, что любопытные зрители столпились за стёклами вечерних окон — так оно и было. Фонтанный дом жил, как никогда прежде со времён его последней Хозяйки с лицом сфинкса, наполнившей его рифмами, любовью, шоколадом и  изменами. Я улыбнулся и все окна погасли.  Вспыхнул прожектор Луны. Я забыл как зовут меня в этом мире, но вспомнил как звали в другом.

Я прижал ее к стволу и, прежде чем обнять, почувствовал под ладонями прохладную кору с тысячами извилистых русел, запах влажной листвы наполнил пространство. Вдохнув его можно было почувствовать всю бесконечноть кроны над нашими головами, уходившей далеко-далеко за седьмое небо и всю глубину корней, запутавшихся где-то в подземельях  обителей  тьмы...

Я обнял е; и она доверчиво, совсем по-детски, подставила мне губы, розовые как рассвет над морем.
Даже если ты силён, как тысяча древних ясноглазых, неведомых людям жителей моря — эта волна поглотит тебя.

Эта волна поглотила  меня, Элизабет. Птицы испуганно вспорхнули с ветвей древнего древа, почуяв рядом зверя. Я был этим зверем.  Словно убитые мной левиафаны шептали и шептали мне слова, состоящие только из согласных... Огонь бился между нами, остервенело сжигая последние сухие цветы робости. В чёрном бархате ночи, скрытая от глаз всех существ, живых и призрачных,  моей черной шинелью и чёрным стволом древа —  она осталась без чёрного платья.

Она осталась всего лишь без платья. А я —  без стальной брони, всегда защищавшей моё сердце.

Я никогда не видел такой белой кожи. Нежное сияние, исходившее от нее, призывало зверя оставить алый след на этом чистом шамрезе, человека же заставляло едва касаться его кончиками пальцев.

Я не помню кем я был тогда. Диким ли зверем, почуявшим запах добычи? Человеком ли, встретившим создание из собственных фантазий наяву?

Я касался е; так, словно прибой вынес на мой берег величайшую драгоценность потерянного острова — белую раковину, способную возвестить эру новых слов и новых законов. Все духи моря, спавшие за горизонтом, видели в тот вечер сон о нас. Все люди, жившие во дворе Фонтанного дома, тем вечером снова захотели увидеть море и почувствовать запахи страсти...

Я касался е; так, словно делал это в последний раз. Сирены в туманных гротах Красного и Чёрного морей стонали и пели, зовя к себе моряков.

Били и били в набат морские гиганты, а мы никак не могли насытиться друг другом. Мы совершили дальное путешествие на край земли, чтобы вернуться из него совершенно иными.

Частые раскаты этого медного гонга слышны мне и сейчас — каждую, каждую ночь. Где бы я ни был...

Долго, долго моя шинель скрывала е; от мира, долго скрывал мир и меня самого. Ш;л ли мимо случайный путник, смотрели ли в окна глаза любопытных — мы двигались в ином ритме, слишком яростном для этого мира.

Птицы вернулись на ветви древа, страсть переплелась с нежностью, терновник с дикими лилиями. Воздух октября был пронз;н жаркими стрелами августа.
Я чувствовал себя святым Себастьяном, впервые пронз;нным стрелами всех божеств эроса, когда-либо существовавших на этой Земле.

Я чувствовал себя л;гким и обновленным, словно кровь моя, пульсирующая от призывов полной Луны, успокоилась как море в новолуние... Что чувствовала она? Да кто же знает об этом  ...
 
Даже если ты силён, как тысяча древних ясноглазых, неведомых людям жителей моря — эта волна поглотит тебя.

НОЧЬ ТРЕТЬЯ

Я назвал её по имени — и воздух подхватил его и понес далеко-далеко на Север... Туда, где левиафаны скользят у самого края горизонта, выгибаясь чёрными огромными кольцами на фоне пылающего заката,  где мир  стоит у самого своего начала или у самой грани последнего падения в бездну. Я не помню точно... Туда, где живёт источник моей силы — море.

Знаем ли мы о том, что можем становиться людьми? Нет. Мы приходим в этот мир неузнанными в первую очередь самими собой. Мы смотримся в зеркала и не видим в наших голубых глазах холодных морей, полных тайн пустынного мира окраины севера, где белые снега могут поспорить только с цветом наших волос на краю земной жизни.

Там, где мы идём вместе с бесконечно волнующейся толпой прохожих — мы кажемся себе в ней  очень  простыми, уступающими дорогу всем и всему. Люди, которые считают свою жизнь вечной, неосторожно задевают нас плечами проходя мимо — мы же извиняемся и неспешно ид;м дальше, созерцая фронтоны высоких старых зданий.

Живущие в двух мирах  редко осознают, что все остальные живут иначе. Свет полуночного фонаря освещает для них не улицу, а собственный дух, блуждающий по ночному городу, построенному бог знает кем.

Это днем я живу в Петербурге, хожу по его улицам, едва касаясь земли и воды. А ночью суровый свободный воздух иного севера тянет меня к себе. Я закрываю глаза и вдыхаю туман, рассеянный над волнами и снежными склонами побережья. Словно тугая алая нить притягивают они меня по ночам в своё пространство. И вот я уже чувствую, как скольжу над темной водой туда, где край земли встречается с морем. Туда, где я наконец могу встать у края медленных свинцовых волн, поднять воротник пальто, выдохнуть и закурить.

Чего не хватает мне каждый раз, когда я иду по этому заколдованному городу один? Кто смотрит на меня из окон старых домов? Чей профиль так тонок на фоне зеленых портьер, чей взгляд так страстен в окнах Зимнего?

Реки изгибаются тонкими лентами под мостами по которым я прохожу, каналы вздыхают  — и покрываясь чешуйками ряби... Чего они ждут?

Они ждут наших отражений в своих водах, звука наших шагов. Именно этого хочу и я сам, когда иду через мерцающий город навстречу с Элизабет.

Сколько дней я знаком с ней, сколько веков? Несколько или же бесконечное множество?

Там, где наши пути сходятся, мир раскрывает ладонь — и с руки старого божества взлетают стаи чаек, кричащих о бренности и красоте этого мира...

Я готов кричать об этом вместе с ними... Но я молча обнимаю тебя для того, чтобы северные звезды и этой ночью тоже взошли точно над нами.  Я обнимаю тебя — и волны Невы превращаются в море на самой окраине мира. Грозовые тучи ложатся  на волны, чтобы превратиться в китов и касаток... Кто ты, Элизабет? И кто я?

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Когда в тебе так много любви — ты перестаешь чувствовать все остальное. Ты теряешь осторожность. Хотя, нужна ли она там, где все зависит только от трёх Сестер, вечно плетущих свою пряжу из длинных нитей этого мира...

Город созвучен воде, е; голосам в самых глубинах разных морей. Оттого он и утекает сквозь пальцы тех, кто не смотрит глубже и глубже — в самые омуты его высоких окон. В самую глубину старых  картин  этого города, за  которыми — бездна миров.

Элизабет сошла с картины, и  создавала живописные полотна вокруг себя самой, совершенно не понимая этого.

Е; рыжие волосы тяжелым узлом лежали на затылке, как лежат в долине райских островов огромные оранжевые цветы, которые никогда не увянут.

 В тот день, куда бы мы не шли, за нами всюду следовал туман... В тумане величественно двигались тени императоров, мелькали кареты, лошади переходили на шаг...  Я узнал как звучат голоса тех, кто был старше меня на несколько столетий, кого я любил всем сердцем, чьи строки перечитывал тысячи раз белыми петербургскими ночами, стоя на Васильевском или на Мойке. Этот туман нагрыл город безвременьем и оставил видимыми только тех, кого сам он ценил и помнил, все остальные стали в нём призраками, невесомыми, отсутствующими в калейдоскопе волшебного стекла трёх столетий.

В бесконечном карнавале масок и костюмов, меркнущих на фоне венецианских, ты не потерял никого за последние века. Все они рядом, как и прежде.
Весь город полон волшебства ускользнувших дней. Ускользнувших, но не исчезнувших. Все они существуют здесь, тонкой пеленой тумана опускаясь всё ближе и ближе к земле, стоит только тебе захотеть увидеть их.

В тот вечер море в е; глазах вобрало в себя весь мой снег и холод, чтобы окончательно стать морем среди северных скал.

 Величественный остров Базилевса хранит теперь и наше дыхание, наши туманные фигуры, которые станут видны другим влюбленным через столетие...

Я окликнул е; сквозь туман - и воздух подхватил е; имя и понес далеко-далеко на Север, словно оно было не просто словом, а листком бумаги, с написанными на нём строчками о любви.


НОЧЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В сонных объятьях  тишины ночь всегда наступает быстрее. Мы лежали на морском берегу абсолютно обнажённые, а значит — были совершенно беззащитны перед всеми ветрами этого мира. Иногда я открывал глаза и видел как мерцают в воде серебрянные рыбы, двигаясь в такт с рыбами в небесах... Нескончаемый танец, разбросанного чьей-то  щедрой рукой, серебра.

Я провёл рукой по е; спине — и почувствовал ш;лк её волос, всегда заполняющий пространство вокруг меня рыжим заревом.

Я ловил это зарево губами в самые сильные шторма и самые нежные штили, наполненные страстью. Мой корабль звенел тугой струной, до предела натянутой желанием проникнуть в самую суть этой женщины. Я не мог остановиться. И ночь за ночью, день за днём срывался в бесконечное плаванье к ее берегам.

Прибрежный песок вобрал в себя сверкающие осколки комет и метеоритов, упавших сюда тысячу лет назад. Но я обладал самой яркой звездой из всех возможных. Морской Звездой. Гибкой и изменчивой, как водоросли на самой глубине древнего моря. Она становилась горячей и влажной под моими руками. Я любил повторять игру прилива и отлива до самого утра, пока е; губы не становились алыми от поцелуев, и день не зацветал между нашими телами тонкой полосой горизонта, появляющейся и пропадающей вс; чаще с каждым движением, пока яркая вспышка не озаряла  каждого из нас, раз за разом стирая их границы наших горизонтов, чтобы объединить их в одно пространство, полное божественного  смысла простой человеческой страсти.

Люди выше богов. Боги принимают образ людей, чтобы понять их суть, стать выше своего холодного неба и северного моря. А куда идти людям, чтобы понять самих себя?

Ветер становился все сильнее и сильнее.... Я поднялся, мокрые камешки с  глухим звоном осыпались с моего тела — и я увидел, как маленькие крылатые бестии, притворяясь кайрами, пронзают воздух острыми крыльями, врезаясь в воды зовущего их моря. Куда исчезали эти волшебные гарпии, созданные моим воображением? Эти маленькие живые стрелы, падающие с неба прямо в моё сердце, сквозь сердце, сквозь слезы и смех...

Когда в тебе так много любви — ты перестаешь чувствовать всё остальное. Ты теряешь осторожность. Хотя, нужна ли она там, где всё зависит только от трёх Сестер, вечно плетущих свою пряжу из длинных человеческих судеб... Да, из наших судеб шьют боги свои одежды, а вовсе не наоборот.


ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Каждому из нас нужен не бог — а только человек, для которого мы станем богом. Нам нужен отголосок своего собственного существования, его материальное подтверждение. Когда мы поймем это — боги выдохнут и займутся собой. Кем  захотят они стать? Вдруг нами? Может быть, именно  поэтому боги приходят в этот мир в обличьи людей?

Была ли она человеком? Её кожа светилась, как глубокие снега у подножья зимних холмов моих  северных островов. Маленькая, всегда теплая грудь и тонкая талия, уравновешенные прекрасными бедрами... Мне  нравилось закрывать глаза и вспоминать её, даже если она была рядом. Особенно, когда она была рядом.

~
Закрываешь глаза — и комната становится иной. Из темноты проступают иные предметы. Пропадает  окно и его место занимает старый низенький шкаф из красного дерева с изящной цветочной резьбой по краям, его ручки — это золотые лапы неведомых птиц с поджатыми когтями. Там висели когда-то её чудесные синие платья. Если она уходила надолго  — я открывал его, брал руками весь этот бархат и шёлк, и вдыхал аромат  духов и её собственный невероятный запах. Мне не хватало её уже тогда, когда она только переступала каменный стёртый порожек у витой чугунной калитки.

Напротив — книжная полка, /если открыть глаза — на её месте будет всего лишь стена, но глаза закрыты/ а на ней те книги, которые я читал ей по ночам, если она не могла уснуть. На столе — множество разноцветных флаконов из толстого, закалённого стекла. Там я хранил солнечный свет. Его не видно, но если открыть флакон поздним октябрьским вечером —  почувствуешь прикосновение солнца.

В комоде у стены, в верхнем ящике — батистовые платки, на которых вышиты наши монограммы. Я никогда не доставал их оттуда — но память упорно хранит  это видение. Иногда я пытался вспомнить детали, события, других людей. Но всё  было покрыто пеленой тумана, даже лица моих отца и матери, сидящих у камина.

Элизабет же звучала так чисто и ясно, как верхняя «до», прекрасно знающая, что вся музыка в мире невозможна без неё. Или я сам придумал себе эту кантату, и она оказалась так хороша, что стала звучать и звучать во мне, вытеснив  иные мелодии?

Она была осторожна и легка, и совсем не менялась со временем. Сама вода, которая  не способна становиться ничем иным. Я обжигал её —   она испарялась, я становлся холодным — леденела и она. В этом было моё счастье и моя беда. Маятник качался, часы шли, приходило время выпускать на волю солнечный свет из разноцветных флаконов. И я открывал их. Она прыгала на кровати и смеялась, пытаясь поймать солнечные зайчики, которые метались по стенам, запутываясь в её рыжих волосах. Она прыгала и плакала, оттого, что все солнечные блики этого мира гибнут, как только опускается ночь... Она обнимала меня, как обнимают последнего из живущих. Когда она касалась меня — я  чувствовал как разноцветен мир, как многомерен он, пока я могу дотянуться до  неё в этой тьме, пока длится этот восхитительный танец разбросанного чьей-то  щедрой рукой золота и серебра.


НОЧЬ ПЯТАЯ

Каждую ночь мы спали с ней в старой норвежской лодке у причала из тёмных, заросших ярко-зелёным мхом камней. Каждую ночь, даже вдалеке друг от друга, одна лодка укачивала нас, один длинный сон снился нам всю ночь. И день был наполнен образами этого сна. Я видел край е; платья за углом того дома, в котором она никогда не была, она видела строки моих стихов в книге, которую я никогда не писал.

В темноте я опускал руку за борт лодки и погружал её в воду. Я чувствовал как к моей руке, словно к диковинной приманке, устремляются сквозь сонные морские воды, мелкие рыбки, упорхнувшие из позолоченных снов Элизабет, как плывут, привлеченные запахами на моих руках, древние, но вечно юные женщины с радужными хвостами и волосами цвета полной Луны, как отворачиваюся от меня к югу огромные левиафаны, не верящие в особенное предназначение человека на этой земле... Я двигал в воде пальцами одной руки, словно натягивал невидимые нити, за которыми тянулись все самые удивительные морские создания. Мне нравилось чувствовать их покорность и желание коснуться моей раскрытой ладони...

Другой рукой я обнимал Элизабет и смотрел на высокие северные звезды. Бетельгейзе, Процион, Капелла старались уколоть меня острыми лучами, но не могли дотянуться до холодной морской воды... Я улыбался звёздам и повторял про себя короткие и прекрасные отрывки из старшей Эдды, представляя себя могущественным морским божеством, чей дом всегда открыт всем ветрам...
Я видел, как в своем доме у берега, Ньёрд наблюдает за полетом чаек, как священные лебеди, его любимые птицы, тянут к нему свои длинные шеи. Весь морской и прибрежный мир светился рядом с ним, отвечая на его любовь... Сон наплывал медленным туманом - и я, спящий в реальности, засыпал и во сне.

Знаете, как блекнут утренние зв;зды, как разъединяются руки влюблённых по ночам, как тихая усталость приходит в сердце?

Мне кажется, я знаю. Это случается на рассвете, в часы, когда мы особенно беззащитны перед всем непознанным. Именно тогда чужие мысли трогают нас холодными пальцами, чужая зависть липким маревом приникает к окнам, чужая тьма тонкой чёрной змейкой устремляется в наши сны.

Пока мы спим наше тело становится мишенью чужого духа и горе тому, чей дух не способен защитить тело.

Элизабет привлекала взгляды. Светлые взгляды детей и животных и мрачные взгляды  потерявших себя женщин и не нашедших себя мужчин.

Я часто ощущал, обнимая её, сколько чужих глаз притаилось на её коже. Я легко смахивал их ладонью, но иногда ей нравилось фантазией иных существ.

Я мог только смеяться, скрывая свою боль за тысячью шуток. Каждый е; взгляд, обращенный не в мою сторону, был шипом розы пронзившей ладонь, серебряной рыбкой, пойманной другим рыбаком, утерянной минутой.

Побороть чудовищ ревности я смог очень нескоро. Тогда, когда всё вокруг, даже суша, стало морем — левиафаны моего внутреннего моря, почувствовав родственную стихию, перестали отравлять мою кровь ядом ревности.


ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Она не верила в магию, но магия была рядом с ней везде. Я думал про неё почти круглосуточно, но стоило мне отвлечься –  и  вокруг меня появлялись знакомые приметы у незнакомых, проходящих мимо, людей: цвет платья, которое было на ней вчера, оттенок волос, любимый цветок у кого-то в руке.
Радио начинало сходить с ума и по десять раз на дню петь одну и ту же песню, прославляя её имя.
Петергбург наполняла влажность северного моря и всех его  легенд—   я открывал окно и слышал короткие гудки параходов, огни на корабельных мачтах, верхушки кранов на верфи. Жить у моря - значит, каждое утро открывать ему дверь, впускать в свой дом уставших духов солёной воды, которые отдохнут и согреются возле моего порога.
*
Руны феху и лагуз начертаны на моих ладонях, северные письмена проступают из-под моего пера. Ветер не стучит в мои окна и чайки не тревожат меня своими криками, если я не хочу этого.

Чего же я хочу? Наполнять этой женщиной свои дни и ночи, дышать воздухом моря...

Она же открыла мне своё сердце, но не душу. Душу свою Элизабет таила от всех, как маленькая пятнистая нерпа, скрывшаяся под воду среди льдов с серебристой рыбкой в острых зубах. Нет от нерпы ли взяла своё имя сестра и жена бога морей Ньёрда - Нертус? Не родная сестра ли ты мне, Элизабет? Сестра не по человеческой, а иной  крови — крови древних забытых ванов, навсегда скрытых от нашего мира снегами... Те же прозрачные глаза и белая кожа, ладони, холодные даже в самые жаркие дни. Всё, что досталось мне — не досталось тебе, сестра моя. Всё, что досталось тебе — не досталось мне. Если и соединяет нас божественная природа, то человеческое в нас абсолютно противоположенно друг другу.

Я — постоянен, ты — призрачна и прозрачна, ты  шёлковая сеть, в которую моряки, обреченные на гибель, попадают снова и снова. И только один из них не находит в себе сил, чтобы надрезать эту сеть острым стальным лезвием в поисках спасения...
Бегут ли от любви? Бегут. Когда понимают, что айсберг белоснежной сверкающей   соли этой земли растворится в море без остатка. И море не заметит пропажи. Я — соль твоего моря, Элизабет.

*

Я любил бывать с ней в одной старой петербургской кирхе. Она была связана с водой, как никакая другая в Петербурге. Словно в зале  до сих пор мерцало ровное голубое сияние там, где теперь стояли простые скамьи... Я никогда не был религиозен всерьёз, но мои  предки в этом мире были католиками —  и что-то иногда тянуло меня в те места, где звучал орган и алый бархат перекликался с золотом и белизной кружева на алтаре.

Ступени, ведущие к колокольне всегда будут помнить тепло её спины и наше частое дыхание, отзывающиеся эхом в белом витом пространстве узкой лестницы. В тот день она бежала от меня всё выше и выше, пока ступени не кончились, и я не настиг её, схватив за  край серого клетчатого платья, волной отлива стремящегося скрыться от меня вместе с ней. Но ни одному из её платьев это не удавалось.

Я особенно  любил его, серое длинное платье в чёрную клетку, широкое и длинное, под которым она тем летом никогда не носила белья. Не потому, что так хотел я, а потому что ощущение собственной свободы от всего на свете было её сутью... Я улыбался и искал на карте новые кирхи, в которых были исповедальни и колокольни.

Только в такие часы её не мучил страх за всё, что случится со всеми нами живущими, потом. Страх неизвестности... Он не был знаком мне до встречи с ней  — и я не отказывал себе в удовольствии длить и длить это прекрасное звучание наших голосов на выдохе, полушёпоте, в воздухе, уже наполненном запахами страсти и морского ветра, где бы мы ни были, чтобы страх снова не наполнял её глаза.

Сарабанда Генделя, сменившая  в тот день любимого мной Вагнера, была идеальным фоном для действа. Действо было выше всех колоколен. Грусть служила для радости, как служит попутный ветер парусам отчаливших от пристани кораблей.

После ступеней собора мы спустились в старые катакомбы под кирхой, чтобы послушать фортепьяно. Как же торжественно оно звучало в тот вечер, пока не полилась мёдом и молоком по клавишам, простая любимая мелодия Элизабет. Как удивилась она, и как поверил я тогда в неизбежное и нескончаемое родство наших душ и тел.


Что-то надрывное было в том дне. Я тогда впервые почувствовал, что ты - вечно ускользающая сирена и даже рядом со мной ты плывешь в глубоких водах с закрытыми глазами, не поднимаясь на поверхность для вдоха... Легко огибая морских чудовищ, с которыми мне хочется бороться и бороться, пока горячий солнечный и лунный свет проникает в холодную глубину моих глаз. И пока я борюсь с ними - ты уплываешь далеко, слишком далеко, Элизабет...

НОЧЬ ШЕСТАЯ

Понять, кто ты на самом деле проще всего ночью... Ночью движение крови замедляется, солнце, диким горячим гранатом, падает в мир твоих фантазий и освещает даже самые т;мные комнаты твоего подсознания. Этот лабиринт занимал меня много ночей, я бродил от жизни к жизни, от одного своего лица к другому, пытаясь выстроить логическую цепочку времён и событий. И однажды понял, что это невозможно. Мы можем родиться в любом веке, даже если сейчас живем здесь, в XXI. Мы сами — источник времени, оно не существует независимо от наших жизней. Время —  побочный эффект нашего материального существования.

У мужчин и женщин время течёт по-разному. Вернее, время иное у каждого. Кто-то тратит его с радостью на себя и других, искренне не жалея ни о ч;м  — его время всегда закончивается быстрее, чем время того кто в страхе цедит его через соломинку, пытаясь не проронить ни капли.

Как тратили время мы с Элизабет? Мы тратили его глупо, как и все влюблённые. Иногда восторженно и легко, иногда остервенело пытаясь наверстать дни и часы разлуки. Дни и часы складывались в раздражение, раздражение в обиду.

По ночам, во сне, я спускался глубоко, под самое море. Туда, где за мрачными туманами скрываются плодородные земли, где текут реки из ч;рного золота и два войска вечно сражаются на двух берегах. Где смертные, давно павшие герои, повторяют и повторяют заново свои бессмертные подвиги, не желая принимать в дар новые жизни. Усталые воины в истлевших одеждах, потерявших цвет, одинаково тёмных от пролитой, своей и чужой крови... Что держит их на берегах этой реки, только ли желание победы? Или отчаянье перед новым неизвестным миром, в котором не будет войн?

Тамя искал ответ на самый простой вопрос: как сохранить то, что приходит к нам неоткуда и уходит не попрощавшсь? Как сохранить любовь?
Словно уже павший воин я, как и остальные, пытался удержать влюбленность первых дней или первых жизней нашего с Элизабет существования.
Такой простой ответ ускользал от меня раз за разом... Сейчас я знаю, что любовь растёт вместе с нами, при условии, что мы сами неустанно двигаемся вперёд и впер;д, не смотря ни на что...

Я просыпался и обнимал Элизабет, ещё полный образов и тайн иного мира, чтобы принести их в дар ей, как приносит прибой каждое утро драгоценные камни к берегу на котором живут близнецы Нь;рд и Нертус, брат и сестра, муж и жена, бог и богиня ...

И она с радостью принимала мои дары, все утренние дары моей души и тела. А я всё чаще чувствовал себя воином у реки, отдавшим всё за победу, но не ощутившим её вечного сияния...  Я всё пытался и пытался удержать минуту, ночь, жизнь...

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Чайки кричали за окном голосами раненых матросов, вино закончилось, а день всё не начинался... Я любил пить старое французское за ужином в пятницу, она же любила жаркое аргентинское, несущее желание танцевать танго до самого рассвета.

Тем утром она сказала, что женщине в этом мире нужен тот, кто отдаст за неё жизнь, а не душу. Кто отдаст за неё то, чего можно коснуться рукой. Я коснулся ладонью своего сердца, оно стучало от любви и французского, но  потеряло свой лёгкий и устойчивый ритм.

После вина левиафаны в нас всегда полны решимости отстаивать право на всё на свете. Чёрные кольца их тел закрывают от нас бесконечный горизонт моря, на глади которого так легко мы танцевали когда-то...

Быть человеком — значит почувствовать однажды всю глубину собственного падения в бездну, таящую в себе скучное искушение денег, вещей и кулинарных изысков.

Я был счастлив своему простому дому на берегу моря, бесконечным рядам книг на высоких старинных стеллажах, мягкости восточных шерстяных ковров под ногами.

Я не замечал ничего, кроме волн, попеременно наполняющих пространство страстью, покоем, весельем или тихой грустью.

Элизабет покоя не знала. Маленькая нерпа, божественная сирена — она олицетворяла собой великолепную,  коварную поверхность воды, под которой скрываются острые утёсы и мели. Дикая стихийность и божественный голос искушали меня день за днём, ночь за ночью.

Я помнил о древнем предсказании. Поддаться искушению полностью — погибнуть, не поддаться ему вовсе — погубить прекрасную сирену, которая утратит веру в свою древнюю магию, сбросит свои  перья и упадёт я в море для того, чтобы обратиться в камень.

Что должен был делать я, верящий в старинные легенды так, как иные верят в ложь всех свежих газет этого мира?

Я любил её и играл роль отважного мореплавателя, которого вот-вот настигнет прелестная сирена...

Элизабет,  нежный дух моря, воздуха и огня, как тяжело ей давалась эта игра, как ждала она своей победы, не зная, что сразу за её победой лежит наше общее поражение...

Как ждал я, что сирена превратится в спокойную богиню северного моря, жаждущую не победы, а только любви и утреннего прибоя, приносящего к нашему дому драгоценные желания, уходившие далеко-далеко за горизонт, чтобы обжечь своим горячим  долгим выдохом само Солнце, падающее в море спелым гранатом, сорванным твоей рукой, Элизабет...


НОЧЬ СЕДЬМАЯ

Туман за окном становился густым и плотным, когда она выходила из дома одна. Я делал вид, что всё хорошо, но чувствовал как цветок безысходности медленно, но верно разворачивает свои длинные, острые пурпурные лепестки, поднимаясь из тёплой земли у самого  порога... Так на рассвете раскрывает ладонь женщина, зная, что минуту назад приснившегося ей кольца в этой ладони нет, но она всё ещё надеется увидеть его, всё ещё верит, что ярко-зелёный изумруд уютно лежит в сердцевине её маленькой, нежной, мягкой ладони.

*
Одиночество /слушай созвучие слогов и слов, Элизабет/ — это только одна ночь. Первая ночь оглушительной тишины внутри, после которой эта тишина становится вс; сильнее и священнее на исходе каждого моего дня. Ночь без ветра и Луны. Ночь, в которую ты осознал, что тебе проще объясниться с человеком, говорящим на ином языке, с полной бутылкой бренди, с пустой бутылкой бренди, но не с той единственной, что призвана  слышать тебя так, как слушает нас только Создатель. Так, как ты слушал е;.

После этой ночи ты становишься потрясающе одинок. Пуст — и потому наполнен всей тьмой, всем светом северных зв;зд. С бесконечной болью от осколка разбитых миров в районе сердца, и с осознанием невероятной красоты этих миров, которые остаётся теперь только воспеть, чтобы они жили собственной жизнью. Без меня. Без неё. Без нас.

Эти миры вечно будет наполнены нашей взаимной любовью.

Я пытался понять этот парадокс, прожить его, почувствовать...
Моя душа и тело стремились и стремятся к тебе фрегатом, проверенным сотней штормов. Твоя шхуна идёт мне навстречу в любом из морей — так почему они не могут встретиться ни на море, ни у каменных плит старого Северного порта? Что уносит их друг от друга? Тво; ли желание губить и губить моряков, моя ли страсть к желанию остаться в живых?

Будет ли эта жизнь без тебя жизнью? Будет ли тво; море без меня морем, Элизабет? Морем, в котором на закате касатки и киты бьют хвостами, поднимаясь на поверхность. Они вдыхают  солёный воздух, как мы вдыхаем запахи ночи. Рыбаки чинят свои снасти и плетут новые сети, сменяя друг друга, но не меняя имён. Дети, бегущие по краю прилива вырастают для того, чтобы бояться за своих детей, которые будут точно так же бежать по тонкой полосе острого серебряного лезвия там, где кончаются скалы и начинается море.


ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Она оставила на моей спине и плечах глубокие алые отметины  – словно ставила на мо;м теле свою печать. Печать любви, ускользающей, как воды моря при отливе, чтобы позже вернуться обратно с новой силой и новым штормом, сметая на сво;м пути вс;, что мешало ей безраздельно царствовать в краю северных отмелей.

Я смотрел в зеркало и видел, как проступает кровь на чистой белой рубашке, надетой для того, чтобы скрыть эти следы от самого себя.

Что творилось с ней и со мной в снежные долгие петербургские дни, обещавшие нам так много счастья? Почему она искала не то, что искал я, почему я искал не то, что было потерянно ею?

В те дни я брал е; за руку и в;л туда, где адмиралтейская игла возносит к облакам маленький корабль, на котором уплыли за седьмое небо все, построившие миражи этого города, изначально сотвор;нные из камня...

Мы долго бродили по старым улицам молча, лишь иногда улыбаясь друг другу. И каждая улыбка была пыткой и попыткой почувствовать друг друга, как прежде. Но её страх стоял между нами, моя гордыня отделяла нас друг от друга...

Я любил смотреть вместе с ней в окна витрин поздно вечером...
Смотришь в т;мное стекло — и витрина становится туманной, рябь проступает на стекле, время переста;т быть чертой или линией, стрелой направленной в будущее. Время — это роза ветров.

Я вижу как медленно кружится в витрине Зингера рождественская карусель, как скачут по кругу белые лошадки в серебряных сбруях, а вокруг карусели стоят маленькие  швейные машинки. Изящные, полные изгибов металлических станин и вязи золотых узоров на корпусе. Красивые стройные мужчины-продавцы в тёмно-синих костюмах и лакированных туфлях ходят внутри магазина, с любовью и искренним уважением касаясь деревянных подстолий больших швейных машин в зале...

А в маленьких витринах у Абрикосова, у самого тротуара, тают в ряби времени, но манят и манят к себе клюквенные и смородиновые башенки зефира, выставленные в витрине на больших этажерках из лакированного дерева, расписанных в стиле Шинуазри;.

Я так привык видеть город многомерным, как грани драгоценного камня, что даже лица знакомых иногда становились иными, сохраняя при этом нынешнюю свою суть. Свитера уступали место великолепным мундирам с эполетами и аксельбантами, текущими вдоль белой ткани тонкими золотыми реками. Проступали на ч;рном шёлке платьев прелестные старинные броши с бриллиантами. Волосы ложились  кольцами, бледнели усталость и обыденность, проступал румянец петербургского морозного утра...

Иногда я хотел одного – навсегда растаять в этом белом морозном мареве, чтобы не чувствовать боли потому, что ты — это не я, а я — это не ты... От какой боли бежала ты, Элизабет?

НОЧЬ ВОСЬМАЯ

Наше дыхание — лезвие серебряного ножа, острие швейной иглы, на которой танцуют один ангел и один демон — первый вдох и последний выдох.

Я услышал об этом там, на залитом солнцем поле — широкой границе между жизнью и смертью. Все мы, живые существа, танцуем в абсолютной тьме, которая всегда хочет только одного — убить нас. Мы чисты и наивны, беспечны и легкомысленны — и не знаем об этом. Мы танцуем и спим, спим и танцуем. Дни и годы утекают сквозь пальцы, но мы не чувствуем опасности. Нам очень-очень долго кажется, что жизнь — это то, что не заканчивается никогда, ночь наступает только в тех мирах, где вовсе нет Солнца.

Но во сне я видел грозди винограда с пурпурными, созревшими к сентябрю, ягодами. Я чувствовал их запах, их медленное движение в сторону юга. Каждая из них висела в абсолютной тьме маленькой планетой, готовой упасть в бездну, если я не подставлю ладонь.

Я всегда подставлял ладонь, когда ты падала, Элизабет. Это движение казалось мне таким простым и привычным, что когда я однажды не подставил руку — сам оказался в глубочайшей из всех возможных бездн. Ты же, как прежде, сияла надо мной алой звездой, полной ш;пота своих летних трав и зимних морей.

Любовь всегда ищет единственной правды — и в этом её беда. А женщины — это вино, чей вкус меняется с каждым новым днём, с каждой бессонной ночью. Вчерашнее пино нуар, с переливами специй и пряностей будет мягким, податливым и не кричащим... Но завтра оно легко превратиться в роскошное  Шато Лафит и будет тебе не по карману. Ты сможешь только задержаться у окна ресторана и посмотреть, как его пьет другой. И слава всем древним богам восточных виноградников, если ты сам успел стать тем, другим.
Вода всегда превращается в вино, но  никогда не бывает наоборот.

Женщина всегда хочет новых земель, но не кораблей. Земель, жемчуга, алмазов, поклонения... И чем больше жертв ты приносишь ей, чем громче славишь её имя—  чем дальше уходит в поисках сокровищ твой корабль  и тем дальше становится от тебя  её душа. Всё дальше и дальше, пока не привлечет её новый жрец, готовый приносить ей дары.

Наше дыхание — лезвие. Мы и сами не знаем, что двигаемся вдоль него ежедневно. Танцуем над бездной, спим под ледяными белыми звёздами. Но иногда, один раз в тысячу лет, алая маленькая звезда обращает на тебя свой взгляд — и тогда ты кажешься себе всесильным и бессмертным. И даже если это не так, какая разница? Любая бездна светла от е; лучей. Танцуй же, танцуй... Только танец влюбленных и отпугивает ненасытную грозую тьму, Элизабет.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Сны и реальность переплелись в моей жизни так сильно, что я перестал различать их. Я пишу, проснувшись... И пишу, засыпая. Во сне я вижу то, что должен буду написать завтра.

Словно раненый зверь, я пытаюсь успеть сохранить в памяти весь твой Север, вс; тво; море, Элизабет.

Кто ты? Древний дух этих мест или невинный маленьких демон, потерявшийся среди белых вершин, принимающий обличье лисицы, бегущей тайными узкими тропами в те места, что недоступны моему взгляду?

Я перестал различать лица людей. Все они пусты без твоих черт. Я легко читаю их мысли, но ни одно из лиц не вызывает во мне желания сказать: "здравствуй"...

Кажется, я схожу с ума и, в то же время, я собран как никогда. В моём доме царит идеальный порядок, в моей тетради так много строк... Не хватает только твоих ключей в прихожей. Маленьких, звонких, серебряных слуг, открывающих врата рая и ада, созданных неизвестно кем только для нас. Хотя, обе эти обители следуют за нами, где бы мы ни были.

Моя синяя комната полна кораблей, книжные полки — старинных фолиантов. Я касаюсь стен — но чувствую только л;д. Пурга не утихает внутри моего дома, снег падает по ночам на губы и ладони — и тогда мне кажется, что ты слышишь меня.

Тво; море накатывает волнами изумрудного цвета, сегодня оно говорит мне "уйди", а завтра снова зовёт тихим "люблю ". Я утратил способность различать два этих слова. Оба они стали ранить меня одинаково сильно, ни в одном из них я не чувствую правды.

Но я всё ещё сижу на берегу этого моря. Оно кажется мне абсолютно равнодушным, ищущим новых моряков, чьи корабли надежнее моего. Моряков, идущих в иные страны.

Я могу уйти, повернувшись спиной к волнам, но что я увижу там? Тьму, полную зв;зд? Зв;зды, полные света? Свет, полный тьмы?


НОЧЬ ДЕВЯТАЯ

Приходили ли в ваши сны тех, кого вы любили или любите?

Видели ли вы, как на закате тени отделяются от  стены, напротив окна, как тихо сидят они в вашем любимом вольтеровском кресле, ожидая того, времени, когда вы засн;те?

Знаете ли как настигают вас запахи е; любимых духов, когда вы закрываете глаза, чтобы совершить новое путешествие—  пересечь призрачную границу мира, где мы ничего не знаем, но всё можем, в мир где мы знаем вс;, но ничего не можем изменить потому, что на рассвете наши самые откровенные и важные сны спешно уйдут длинным, богатым, цветным караваном на восток, оставив нам лишь жалкие обрывки воспоминаний, от которых нет никакого толку.

Но образ сна, его изящное кружево часто оста;ся с нами надолго — и разглядывая его, мы ты вспоминаем лицо, ладони, бусы, глаза той, что приходит к тебе по ночам иначе, чем раньше...

Серебро е; голоса теперь кажется тебе золотом, облако медных волос — нимбом, звук шагов — литургией.

Она приходила ко мне часто. Стояла у двери, не решаясь войти, не прислоняясь к дверному косяку, не снимая туфель без каблука. Просто стояла в ожидании моих слов, обращенных к ней.

Я же не мог произнести ни слова. Даже во сне боль от разлуки была так сильна, что сковывала речь сухим спазмом в гортани. Отсутствием любых слов, любых действий.

Наутро я никак не мог приблизиться к дверному про;му, чувствуя, что  эхо её вс; ещё находится там...

Я боялся сорваться, обнять воздух, обнять ту, что была далеко.

Нет, она не оставляла меня. Я уходил сам, понимая, что мой мир становится тягостен для неё. Мо; вечное желание движения впер;д вносили в е; жизнь ненужный страх, которым и так был полон  мир материи вокруг.

Е; же страх вносил в мой мир отсутствие штормового ветра, приходящего с запада.

Мы всегда были прекрасными божествами, но слабыми людьми, не желающими уступать друг другу. Может быть в этом и есть суть всего, что мы должны испытать?
Божество всегда стремится стать человеком, чтобы понять себя по-настоящему. Стоит ли сожалеть, что мы с тобой всего лишь люди, Элизабет?



ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Плачь, сказал он мне. И я опустился на колени не оттого, что услышал его слова, а оттого, что восемь бессонных ночей опустиличь на мои плечи огромной тяжёлой хищной птицей, расправившей крылья.

Я прижался щекой к деревянному резному святому, стоящему у края перилл и почувствовал как морская вода покатилась по моим щекам впервые за долгие годы так, словно я не имел над ней власти. Я просто стоял на коленях, овняв рукой перилла и удивлённо наблюдая изнутри за тем, что происходит со мной. Ровно точно так же, как обтекавшие меня неспешной рекой прихожане удивлённо наблюдали мужчину в тёмном костюме и белой рубашке, внезапно почувствовавшего приступ религиозного откровения.

Никто не попросил меня встать и уйти. Я медленно лёг на холодные плиты кирхи так, как ложатся принимающие постриг. И когда воды внутреннего моря иссякли под ярким светом христианского солнца - я уснул.

Что мне снилось тогда? Не Элизабет. Я видел стаи огромных рыб, не знающих имени Ноя и снующих в северном море лентой с острыми краями, разрезающей всё на своем пути.

Я видел города, погрузившиеся во тьму времён, города в которых когда-то жили высокие изящные люди с кожей, цвета штормового моря и глазами-александритами. Я погружал руки в это море, чтобы коснуться  городов, но они осыпались золотым песком раньше, чем я мог дотянуться до их высоких шпилей с золотыми узорными сферами на острие, внутри которых, сверкали и излучали свет танцующие существа, похожие на медуз.

Когда я проснулся  — надо мной стоял маленький старый пастор в черной сутане с голубыми глазами морского бога. Моего бога.
Я принял его, как дар. Я слушал его, как слушал до этого только волны и северные ветра. Я хотел верить. Я верил.

Впервые я вышел из старой кирхи один, без Элизабет. Впервые  вдохнул воздух города без солёного ветра. Я оставил всю соль на плитах собора для того, чтобы впервые за сорок лет земной жизни узнать мучительную боль любви не умноженной на двоих, только потому, что мы всё-таки люди. Это осознание пронзило меня и я исытал страх, который чувствовала она... Но и этого острия хватило для того, чтобы я провёл черту между собой и миром людей. Миром, но не морем.

НОЧЬ ДЕСЯТАЯ

Почему я раньше не замечал, как я одинок в этом городе? Как холоден его ветер, обжигающий губы ледяным дыханием пустоты? Я, привыкший, ко всем ветрам, с трудом стоял у перил на канале Грибоедова, отражаясь в тёмной безжизненной воде, не знающей своего пути. Снилось  мне это или нет — я не знаю. Я перестал видеть границу между сном и явью. И в этом есть определенная прелесть: ты можешь не спать и не есть очень долго, и  это наполняет тво; тело бешеной энергией, которую можно тратить и тратить на дальние и быстрые пешие прогулки в те уголки города,  о которых ты раньше не знал.

Сотни кариатид снова улыбаются тебе приветливой улыбкой, на фронтонах зданий извиваются змеями дивные лилии прекрасного модерна. Притягивают к себе лики титанов и титанид — и нет конца и края этому городу, уходящему в море острым пирсом, на котором я танцевал с тобой тысячу лет назад, Элизабет.

Я улыбался и поднимал воротник шинели, подставив лицо снегу, летящему чёрт знает откуда. Я пил и не спал. Впервые я пил так много, что французское вино в моём  бретонском шкафу стало армадой потенциальных посланий в пустых бутылках. Как много я мог бы написать! Какие письма я отправил бы во все стороны света! Сколько учёных разгадывали бы их неделями, после того как босоногие мальчишки нашли бы их  на берегах всех земных морей и океанов!

Как же  это скучно: писать послания в никуда, быть адмиралом пустых бутылок и кормчим всех, ушедших без тебя кораблей... Я слишком сильно люблю море, чтобы бросать в него стекло с пустотой внутри. Я слишком сильно люблю...

Когда я перестал пить — я начал искать ту, что заменит мне Элизабет. Я знал, что этого никогда не случится, но должен был занять время хотя бы этим.

Три прекрасные рыжие женщины подарили мне свои сердца, свои слёзы, свой смех. Но ни одна из них не стала для меня морем. Ни одна не пронзила острым серебряным клинком мо; сердце. Я же разбил сердце каждой из них — эти бесценные сосуды из алого богемского хрусталя.

Было ли мо; сердце со мной?  Или Элизабет забрала его, отправившись в путешествие к новым берегам? Берегам без снов, без тьмы, рифм, штормов, кантат, канатов и капитанов... А значит  —к берегам без страха.



ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Корабль просит нового плаванья, свежего ветра, штормов и чистого журнала, чьих страниц ещё не касалось  перо.

Я вспоминаю, как легко раньше покидалась таверна, как выпитое вино не стучало в висках словом: онаонаона... Как красив был мой китель, как отчаянно высока цель.

Цель таилась где-то там, ближе к седьмому небу, на верхушках мачт. Фиолетовые огни святого Эльма, огненные цветы зв;зд в ночном  тумане звали в сторону Индии летом, а зима посылала мне сны о Фарерских островах.

Я жаждал и ждал неизведанного. Неизведанное дарило т бухты, полные торговых судов, мошенников всех мастей, женщин, ищущих "нужных мужчин", равнодушные скалы дал;ких берегов...

Но и в этом я видел волшебство и смысл. До тех пор, пока однажды не понял, что единственная женщина, любящая тебя меня сердцем — это сирена под бушпритом моего корабля. Устремл;нная вперед, прекрасная, защищающая от мелей, штормов, и опасных ветров.

Старые моряки болтали, что именно они — духи кораблей, провожают души моряков в страну м;ртвых.

Взял ли за руку, отв;л ли этот дух далеко за море моего отца, когда приш;л его час? Был ли этот дух добр?

Рай — это море, я знаю это, я чувствую... Только оно хранит в себе все сокровища, только оно скрывает тайны и дарит новые течения, в которых синими, зел;ными, голубыми лентами, переплетаются соль, дожди, реки, сл;зы...

Я видел много рек и дождей, сл;з и соли на вершинах белоснежных гор. Все они наполнили море внутри меня и море вокруг.

И нет ничего лучше, чем созерцать оба этих моря в темной таверне, на самом краю Вселенной. И знать, что там, у старого т;много причала тебя ждёт твой корабль с белыми парусами. Белыми как снег, пока их снова не прож;г их лунный свет, шторма не оставили на них т;мные следы от рук матросов, пока я  сам не коснулся их пальцами в мелких звёздных пятнах чернил.

Пьяные морские волки смеются, уставшие женщины шнуруют свои платья, хозяин таверны собирает кружки со столов, свет пробивается в маленькое круглое окно. Рассвет —  это молочный туман, клубящийся над спящей водой...

Он тих и прекрасен, как сирена на носу моего корабля. Он прост и чист, как душа моряка, пережившего все шторма шестидесяти морей и океанов.

Капитана, пережившего все шторма и одну любовь.


НОЧЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Ещё одна бутылка вина убьёт меня, но без неё я не смогу дописать одиннадцатую ночь.

Поэтому я налью себе только один бокал рубинового французского вина не потому, что мне нужно заглушить боль, а потому, что мне нужно вызвать е;.

Большое количество любви и боли рано или поздно притупляют всё, что пылало так ярко всего десять жизней назад.

Волны бьются о дверь моего дома, штурманы сходят с ума, не найдя во тьме света высокого маяка над холодным морем...  Сегодня горит только золотая монета Луны, единственная монета, не потраченная этой ночью моряками в прибрежных кабаках. Подают сигналы бедствия шхуны, севшие на мели, звёзды смещаются в небе, чтобы спутать все морские карты. Спят все сирены, забыв о сво;м предназначении.

Проснусь я — проснуться и они.

Я открываю окно и смотрю в сторону моря, чтобы звёзды заняли свои прежние места и штурманы наметили верный путь.

Мой маяк снова горит ровным и т;плым огнём.

Всё живое будет стремиться к этому маяку — и, значит, моя задача — служить этому свету, пока я здесь.

Я открываю дверь — и волны выносят к моему порогу сотни маленьких кораблей с белыми, как снег парусами. Я расставляю их на полках и каждому даю имя.

Эта маленькая флотилия — прекрасный повод надеть синий китель и пролистать судовой журнал, в котором строки текут, словно реки, полные мерцающих чернил —  крови убитых мною левиафанов.

Чем была твоя любовь, Элизабет? Чем она является теперь? Чем станет через тысячу лет?

Мифом, реальностью, сном. Волны этого моря точно также бьются на рассвете и в твою дверь, потому что нет у нас иных вод и иных желаний, сестра моя.

Там, где обожгу ладонь я — ты почувствуешь боль, где коснётся тебя радость — я улыбнусь. Сколько бы обид и милей не разделяло нас...

А пока я слышу и чувствую только тишину. Словно я вернулся из дальнего странствия, в котором испытал голод, жажду и страх кораблекрушения. Словно я испытал перерождение...

Закат ложится на волны густым багряным заревом, спят все чудовища на самом дне, впервые за много столетий. Впервые не хочется мне поднять шторм над их тихими, лёгкими снами. Впервые, с момента встречи с ней,  я дышу спокойно. Чувствуя себя старше на сотню веков, лучше на одну человеческую жизнь.

Я знаю, что любовь приходит ни за тем, чтобы принести нам покой и уверенность в завтрашнем дне, не за тем, чтобы мирно прожить годы в темноте и тишине тёплых комнат — а только для того, чтобы вызвать к жизни слова, творящие целые миры.

Так могла ли ты быть иной, Элизабет? Нет. Ты появлялась и ускользала, чтобы я мог догнать тебя словами и рифмами. Ты стала идеальной музой для морского духа, желающего стать человеком. Спасибо тебе.


ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Память — безжалостные сабли сельджуков, скачущих по степи в сторону Хоросана. Всадники опять потерпят поражение — и я ничего не забуду, но травы будут вытоптаны, синий ш;лк неба прожж;н летящими вверх искрами походных костров.

Вот уже ткань мерцает ч;рными и алыми точками, дым тянется в сторону седьмого неба. К вечеру эти ожоги затянутся и раны станут звёздами. Их будет всё больше и больше с каждой ночью, пока ш;лк не исчезнет вовсе, открыв мне то, что таит от меня моя память.

Я стою в этой степи и смотрю на свои руки — пальцы изрезаны стеблями трав и лезвиями слов, прикосновениями тех, чьи им;на давно утрачены.

Кровь выступает на них т;мными узкими. На рассвете птицы, улетающие на Север, снова уронят мне в ладони свои перья — и тогда буквы проступят не только под закрытыми веками.

Что делать мне с этой памятью, если не заниматься простой алхимией превращения е; в слова? Она тяжела, как все горы за степью, окружающей меня... Она легка, как сон. Но я не помню, когда я спал в последний раз простым человеческим сном.

Сельджуки всё скачут и скачут впер;д, в попытке подчинить себе новые земли, горячих лошадей, юных женщин... И каждая новая попытка оказывается скучнее предыдущей.

В новых землях нет Солнца, лошади не понимают обращённой к ним речи, женщины не таят в себе огня.

Древняя магия живёт только там, где любовь не равна боли. Но если ничего не осталось от любви — ты полюбишь и боль, как последнее е; пристанище. Отпустишь — некому больше будет удерживать эту память, эту яркую нить, полную слов и сл;з.

Утренний ветер, как стрелы, пронзает одежду, но не касается меня самого. Луна восходит на Севере, а Солнце на Юге, чтобы встретиться в полдень над моей головой. Я стою в степи, закрыв глаза. Всадники скачут и скачут мимо меня, дымятся костры, взлетают острые сабли. Кровь собирается в горячие капли на кончиках пальцев и капает на землю.

Я вспоминаю о море. Я вижу корабли.
Я улыбаюсь.


НОЧЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Ночное солнце восходит поздно. Спящие в подземных мирах не хотят отпускать его в обитель тех, кто спит  в мирах надземных.

Я вдыхаю воздух залива и курю, обратив лицо на Север. Мой бушлат пробит насквозь наконечниками сотен стрел, но сам я цел.

Там, далеко во тьме над спокойными водами, как над полем битвы, носятся, падая высоко с небес, сверкающие валькирии с русыми кудрями, выбивающимися из-под высоких шлемов. Это яркое мерцание люди, которые не хотят знать очевидного, зовут молниями. Валькирии любят убивать этим мерцанием неверящих в их силу. Но никогда не попасть этим путникам в большие и светлые залы Вальхаллы, где сидят за щедро накрытыми столами павшие, но живые как никогда, воины, сумевшие отпустить войну из своих сердец.

Что ищут в море прекрасные валькирии? Они ищут мою боль, чтобы навсегда унести её за облака и освободить тридцать три моих серебряных царства от ледяных глубоких течений, убивающих все желания.

Я знаю, что здесь, в сумраке ночи, ты всегда стоишь за моей спиной, Элизабет.

Твоя человеческая жизнь уносит тебя далеко от меня — в иллюзии, которым нет конца и края, но твоя божественная природа влюблена в меня так же, как и в первый день творения. Она и тянет тебя в заливу каждую ночь.

Я не оборачиваюсь. Я привык к твоему молчаливому присутствию по ночам, как к неизбежности собственного моего присутствия за твоей спиной. Этот бесконечный зеркальный лабиринт наших двойников уходит далеко-далеко  на сушу и теряется среди городов и людей. Сколько этих двойников бродит по улицам и вдоль русел рек, где когда-то прошли мы с тобой, Элизабет?

Их молчание служит для меня желанием говорить. Рассказать жителям  этих городов простую историю любви, которая длится вечно на иных морских берегах, но в мире реальном не способна преодолеть простых искушений.

Я рассказываю е; и самому себе, на грани той откровенности и правды, что способна словами вырвать моё сердце и скормить его на рассвете Хугину и Мунину.

Но я берегу его,  сво; сердце. Оно не принадлежит мне. Оно — свет маяка над морем, голос забытых глубин, последнее прибежище древних титанов.

*
Спать, как же хочется спать... Но заснуть — значит, забыть своё настоящее имя, которое я вспомнил у древа Иггдрасиль, растущее во дворе Фонтанного дома, во дворе, который однажды тоже укроет собой солёное море, море Элизабет.

И древо наяву покроется цветами, колдовские птицы небесного мира снова сядут на его ветви...

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Моя иллюзия мудрости, твоя иллюзия конечности мироздания сыграли с нами злую шутку, но вызвали к жизни целый мир, вернее — подарили нам возможность вспомнить кто мы на самом деле...

Всё, что ты можешь сделать для меня теперь — приходить в мои сны и называть мо; имя, чтобы я всегда помнил о н;м на берегу моря, на борту корабля в шторма и в штиль. Я же обещаю приходить к твои сны, Элизабет.

Живая история последней каплей  крови ложится в мою ладонь и расходится по ней, проявляя и обнажая русла и устья всех вен и рек. Руны лагуз и феху горят на них алым огнём, который никогда не погаснет.

Как прекрасны истории этого мира, полны любви и предательства, преданности и боли, словно цветы, чьи бутоны полны амброзии или яда — и какой из них сорвешь ты — не знает никто, даже три Сестры, вечно плетущие свою пряжу из длинных человеческих судеб... Да, из наших судеб шьют боги свои одежды, а вовсе не наоборот.

Я сорвал этот цветок — и он был наполнен влагой всех плодов земных и морских, м;дом и солью всех ветров, семенами всего, что когда-либо тянулось из сумрака подземных обителей к свету.

Полон ли он был амброзии или яда — я узнаю только тогда, когда семена его взойдут на плодородных землях, лежащих за моим морем, за твоим морем, Элизабет.


НОЧЬ ТРИНАДЦАТАЯ


По берегам реки стояли древние боги. Суровые, высокие... В три человеческих роста. Тёмно-серые, тёмно-синие в сумраке ночи. Седые, неподвижные среди высоких сосен и скал. Туманные, призрачные. Они стояли молча, глядя куда-то очень далеко, но все, как один, были обращены только в мою сторону. И в сторону пологого берега озера, узкой полосой земли без трав  выходящего к воде. Озеро терялось среди леса и найти тропинку к нему можно было если только ты ходил по ней  тысячу раз  во наяву и во сне.

Я ходил по ней бесчисленное количество раз. Стоял у этой воды, когда мне было радостно или больно. Это озеро, эта маленькая бухта были отправной точной в иное — дорогой с тысячью рек, впадающих в озеро и берущих из него своё начало. Дорогой, на которую  смотришь каждое утро, но никак не решишься пойдти по ней, осознавая е; бесконечность.

Молодой, но абсолютно седой Ньёрд улыбнулся мне издалека, указав  старым молотом на лодку, стоящую у дальнего причала —  я посмотрел на него и понял, что смотрю в зеркало, окружающее меня не только по горизонтали, но и по вертикали. Я сам придумал свой путь,  сам открыл дорогу своей боли, чтобы стать выше самого себя.

Я назвал её именим Элизабет, но  настоящее её имя созвучно с моим. Дом её стоит в озерном крае, прозрачны её глаза, светел её облик, изменчива природа. Но пока мы носим человеческие имена, память наша скрыта от нас самих  под водами любви и боли...

Руну феху начерчу я на своём предплечье, руну лагуз начертит она на своём. По ним мы узнаем друг друга снова.

Но сейчас я просто хочу лечь в лодку, стоящую у берега, чтобы ночь плыла и плыла над моей головой, а звёзды оставались неподвижными. Чтобы Север тёк по моим венам, наделяя меня спокойной решимостью найти исток реки, ведущей к морю.

Я лёг в лодку  —  и она сама отчалила от берега, унося меня всё дальше и дальше от леса и алых ягод в травах на берегу. Мне было так  легко, как не было уже давно.  Я улыбнулся  —  и острые  стальные лучи высоких звезд глубоко  рассекли мои запястья. Но не обычная  кровь, а чернила потекли из моих вен, тёмная кровь древних левиафанов, выпущенная на волю...

В темноте я опустил руки за борт лодки и погрузил их в воду, оставляя фиолетовый след в прозрачной воде. Я чувствовал как к моем рукам, словно к диковинной приманке, устремляются мелкие серебряные рыбки, упорхнувшие из моих  снов, как тянуться вслед за  лодкой, плывущей по мелководью тёмно-зеленые водоросли, с какой заботой и тревогой смотрят мне вслед великаны, стоящие на берегах озера. 

Я плыл так целую вечность, пока  кровь моя не перестала течь из вен, пока лодка не нашла устье нужной реки. И пока я не уснул, чувствуя, как зашивают Канопус и Капелла  мои запястья серебряными нитями...

~
Мне не приснилось, что  я — человек. Я действительно веду свою старую лодку по мелководью, закатав до колен выгоревшие штаны из тонкой парусины. Вода покрывается мелкой рябью от лёгкого ветра, песок под ногами повторяет узор воды, смешиваясь с перламутровыми чешуйками разбитых раковин серых моллюсков и с золотой пылью, поднимающейся при движении моих ног по дну обмелевшей реки. Ещё один поворот — и я смогу взяться за вёсла и продолжить свой путь. На  этом длинном пути я ищу одиночества и чувствую, что никогда не буду один. Там, за поворотом, стоят старые великаны, охраняющие меня. Но как только я поверну  — великан улыбнется и превратиться в высокую, изрезанную ветрами скалу или одинокую ель у самой воды. Так будет длиться и длиться день за днём, пока я не встречу за одним из поворотов тебя. И тогда река превратится в море, море Элизабет.






*
И был вечер и было утро - день 13...

Мой дом – это лодка /пожалуй, скорей ладья/. И северный лес встает по ночам ревниво вдоль двух берегов, прорастая в пространство дня. Ты смотришь на воду и мне говоришь: "Красиво..." Река глубока, и чудовищ на дне не счесть: качни эту лодку – поднимутся Страх и Ужас... Но слева, в кармане, хранится благая Весть – письмо, где три слова без подписи: "Ты мне нужен".

Когда-то давно я писал самому себе, в снегах утопая по пояс, не веря в чудо... Зажав карандаш в потерявшей тепло руке и как благодать принимая к утру простуду. Чтоб после всего, провалившись и в жар, в и бред, понять, что близки безнадежно душа и тело. И то, и другое – всего лишь неяркий свет закатного солнца над полем большим и белым.

Мой дом – это лодка /пожалуй, скорей ладья/. Норвежские скалы поют, великаны бродят по темному лесу, придумав в ночи меня. Придумай и ты – и два слова скажи природе. Мне хочется плыть по холодной пустой реке, обняв твои плечи, храня равновесье стойко – как редко бывает/бывает всегда во сне/... Норвежские фьорды –покинутый рай и только.

Когда ты заснешь – отправляйся в туманный край. Ладья без тебя не идет между скал на Север. Вот руны на небе – десяток охрипших стай, вот мох под ногами и тайно проросший клевер. И нет ничего, что мешает во сне любить, а после – проснуться, не чувствуя дна у мира... Мой дом – это лодка /и плыть нам на ней, и плыть /, смотри же на воду и повторяй: "Красиво ..."

И рыбы все спят, закопавшись в песок и ил, стоят великаны, к реке обратив ладони... Мой Северный свет без тебя бы давно остыл, но звезды цветут – и никто нас двоих не тронет.

С.Р.

21.12.23