Куда ты скачешь?! 9

Ту (десятилетней давности «русскомирную», далеко влекущую) замалёвку – Мединского о Маннергейме и «русской памяти» вообще – мы снова чуток подвинем. Прибережём, так сказать. А сказать округ неё будет чего.
Но, пока – о своём. С вывернувшимся на ночь стишком в пользу нашего (простите, финского) барона.
О «баронах» (персонально) у меня бывало и без Карла Густава. Унгерну («евразийцу») и вовсе отложился целый сериал. Но тот (остзейский), лично мне, был не по нраву. Даже при всём его антибольшевизме и несгибаемости. Уж слишком чёрен оказался рыжеусый Роман Фёдорович (Роберт Николаус Максимилиан фон Унгерн-Штейнберг). Прибалтиец! Что (к нашему «припёку») немаловажно.
Из старинного остзейского рода. Собственно, немец. Графья-бароны...
Родители – она какие! Теодор-Леонгард-Рудольф и Софи-Шарлотта фон Вимпфен. А!? Как имена-то звучат! Аристократия... Европа!
Спустя год после рождения «чёрного Ворона», семья (в 1887-м) перебралась в Ревель, а в 1891-м супруги развелись. Роберт (Роман) жил дальше с матерью и отчимом (тоже бароном-фоном), в кругу единоутробных сестры и брата.
С чего случились его будущие «безумства»?! Похоже на наследственность. Прадедушка бабушки Чёрного Барона (с Вороном я тоже не оговорился) тот ещё был пострел!

[Отто Рейнгольд Людвиг фон Унгерн-Штернберг (Otto Reinhold Ludwig von Ungern-Sternberg; 5 (16) августа 1744, имение Старый Кустгоф [эст.] – 3 (14) августа 1811, Тобольск) – крупнейший землевладелец острова Даго рубежа XVIII и XIX веков, камергер польского короля Станислава Понятовского. Подозревался соседями и недоброжелателями в морском разбое. В 1804 году признан виновным в убийстве и сослан в Сибирь.
В 1804 году барон Отто фон Унгерн-Штернберг был признан виновным и отправлен в Сибирь за обман при спасании судов и за убийство в 1802 году одного из своих капитанов, Карла Юхана Мальма, шведа по национальности.
В браке имел дочь и трёх сыновей, из которых старший в 1800 году застрелился из-за отказа отца оплачивать его долги. «Безумный барон» Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг происходит от барона Романа (Отто Рейнгольда) Унгерн-Штернберга по женской линии, а по мужской – от его младшего брата Кристиана.]

Как сей Отто Рейнгольд обрёл российское подданство (на свою голову) догадаться (разобраться) нетрудно. А вот с чего такого его превратили уже в «Романа Романовича»... Ладно бы только этого разбойника! Романом (видно, уже в честь предка) щеголял и так цеплявший меня когда-то «хунхуз» Роберт.
Так и перекличка славная образовывалась: Роман, Барон, Ворон.
Про того Ворона (не из Эдгара По, но – однако) все, кто знает – знают.
А любимую птичку уже барона прославил хотя бы Арсений Несмелов (Митропольский). Замечательный поэт, также повоевавший с большевиками. Член Всероссийской фашистской партии (оговорюсь: не все, так называемые фашисты, одним миром были мазаны), издававший стихи в угоду уже этой блажи под псевдонимом Н. Дроздов.
Оговорился! Н. Дозоров. Хотя и «Дроздовым» (как и прочими) Арсений Николаевич себя тоже порой представлял.
А об Унгерне у него была Баллада («Баллада о даурском бароне», 1928, Харбин, в сб. «Кровавый отблеск»). В своих «унгерновских» я с той балладой, конечно, кое-где перекликался.
От Несмелова оставим только самую концовку

Я слышал:
В монгольских унылых улусах,
ребенка качая при дымном огне,
раскосая женщина в кольцах и бусах
поет о бароне на черном коне...
И будто бы в дни,
когда в яростной злобе
шевелится буря в горячем песке, –
огромный,
он мчит над пустынею Гоби,
и ворон сидит у него на плече.

Не правда ли!? – Кого-то сей образ-персонаж напоминает... Всадника без головы (Майн Рида)?
Лично мне – мертвеца на коне с гравюры Франка Кирбаха. К балладе Готфрида Бюргера «Ленора» (1773), кем только не варьированной. Полагаю, что и Несмелов без подобных ассоциаций (с образами либо самого Г. Б., либо Эдгара (По)) не обошёлся.
Иллюстрацию к гравюре Ф. К. я подвесил к своему «Тпрууу... Нелёгкая». Тоже ведь к нашим «скачкам» (с «Куда ты скачешь?!»).
Вот, не собирался я здесь с Унгерном застревать (у меня и без него «остзейцам» кое-что было), да ему всё-таки больше иных случилось. Помимо цикла из 4-х стихов в ноябре 2015-го, по крайней мере ещё 5 раз он меня как-то беспокоил. А к чему?!
Похоже, что по первому (в том ноябре) он заходил ко мне по следам Нарбута. У моего тёзки-экспрессиониста корячились, каркая, ворОны, клевавшие трупы, а здесь – Ворон. Ну, и сам тевтонец уж очень экспрессивен был.
Вспомнил про это, и снова потянуло к балладе замордованного чекистами в 1945-м, захваченного в Харбине Несмелова (коему так аукнулась судьба отпетого им барона). Но уже (по балладе) – самое начало.

К оврагу,
где травы рыжели от крови,
где смерть опрокинула трупы на склон,
папаху надвинув на самые брови,
на черном коне подъезжает барон.
Он спустится шагом к изрубленным трупам,
и смотрит им в лица,
склоняясь с седла, –
и прядает конь, оседающий крупом,
и в пене испуга его удила.
И яростью,
бредом ее истомяся,
кавказский клинок,
– он уже обнажен, –
в гниющее
красноармейское мясо, –
повиснув к земле,
погружает барон.

У Нарбута такого (с «человечинкой) хватало... А я ему отзывался уже своим «самоубийцей»

Набухшие кровью вороны,
пресытясь обилием мяс,
клевали с шинелей шевроны,
сукном и тесьмою давясь.
И Нарбут, упившийся Плотью,
повесил на сердце зарок.
Поэзия – это не подвиг,
А просто взведённый курок.
И спорят уже коммунары,
кто друг им теперь, а кто враг.
Строгают бараки и нары.
Готовятся списки в Дальлаг.
Там, рядом – Охотское море.
Лупи по своим в карамболь!
Безропотно к ветхой Гоморре
дрейфует российский Рембо.
(17.03.2016)

Н-да. Значит, наоборот. Нарбут в меня пошёл после Унгерна. Хотя почему-то показалось, как показалось.
И всех троих (двух поэтов и барона) большевики доконали в тех азИйских просторах. Поэтов и вовсе на самом Дальнем Востоке.
Одно из своих Унгерну я уже притянул (под Колчака) в предыдущем «Скаче». А из остальных...
Вспомним два первых из «ноябрьского цикла» и последнее (из подвернувшихся), уже по следам начавшейся «Спецоперации». Все три – коротенькие (8-10 строк).

Я тут косил под ЛермонтОва,
но Ксюшей враз расколот был.
Не знаю: вкусно ли, понтово –
Надменно охлаждённый пыл
И орлий зрак Наполеона
С азийством Унгерна сплелись.
Царя российского корона,
С буддистской свастикой знамёна
И вран даурского барона…
В потоке света – грязь и слизь.
(Постскриптум к демонятам, 12.11.2015)

Унгурская ярость от гуннов Аттилы
И стойкость тевтона в смертельном бою.
Дыхание бездны тебя породило
И выжгло угрюмую душу твою.
Трясёт Махакала пятью черепами.
Великое Время. Империй закат.
Где пятая раса исходит рабами.
И Шива взирает на всё свысока.
(Всё тот же барон, 22.11.2015

В «Доктрине» Бенито есть твёрдая Воля.
Экспансия Духа. Священный порыв.
Чумная эпоха. Чужие гастроли.
Тебе ж не покинуть дощатой норы.
Зиновьев и Дугин – не круче Джентиле.
Зачуханный дуче… Крысиный король!
Протухшие боги тебя породили,
Чухонская нежить. Имперская моль.
(Не Унгерн, 30.04.2022)

Кто у нас выступил под именем «Не Унгерн», полагаю, понятно. И к уважаемому мною (а не только, в иную блажь, «медВЕДинским») Маннергейму помянутое выше «чухонство» отношения не имеет.
Однако, что у меня встречалось (в стих), так, чтобы с «баронами» и, желательно (сначала), «остзейскими», до финского шведа Маннергейма?

Городишко Либава. Лихой девятнадцатый год.
Череда революций. Для черни вселенской забава.
Полыхает Россия. А здесь – лютеранский приход.
И остзейские немцы – распятых империй «застава».
У Курляндии свой по истории скромный расчёт.
Без Биронов и Кетлеров – Рыцари снова в вассалах.
Тень былых орденов. Белых мантий, «обитых» мечом.
Но пока – без «чека», без назойливых псов-комиссаров.
Без «латышских стрелков», что раздавят железной пятой
откупоренный Крым и мятежную «контру» Кронштадта…
Дело чести, Светлейший! – Я знаю: и ты – не «святой».
Ведь у каждой из «партий» – свои злодеяний масштабы.
На паях с ландесвером поставил надёжный заслон
большевистской – за «шпильку» простите – однако, заразе…
Городишко Либава. Великих империй излом.
Метастазы камней на давно раскуроченной базе.
(Светлейшему князю А. П. Ливену, 25.08.2016)

Не барону, но – князю. Вполне остзейскому-балтийскому. Из немцев, Российской Империи не изменявших, но по той Революции решившихся постоять (против «заразы») за свои города-веси. Как и финский швед – за свои.

[18 февраля 1918 года арестован вместе с семьёй. А.П.Ливен писал в своих воспоминаниях: «… за сутки до начала германского наступления на Псков и Нарву … большевики арестовали меня с женой и несовершеннолетней дочерью». В числе 161 заложника был отправлен в Екатеринбург и заключён в тюрьму. В марте 1918 года согласно заключённому Брест-Литовскому мирному договору заложники из Прибалтики были переданы германцам в Орше.
В январе 1919 сформировал и возглавил «Либавский добровольческий стрелковый отряд», вместе с частями балтийского ландесвера в конце мая 1919 выбивший большевиков из занятой ими ранее Риги.
После занятия Риги, 24 мая 1919, отряд полковника Ливена, преследуя отступающих большевиков, попал в засаду, в которой Ливен был тяжело ранен в бедро и живот.]

Так, чтобы персонально (и в стих) именно «остзейцам», больше не припомню. Что-то перепадало легендарному барону Мюнхгаузену. Как бы тоже немцу, угодившему на российскую службу, но из курфюршества Брауншвейг-Люнебург (Ганновер). В общем, из Нижней Саксонии. Как спец по заплетанию розных историй оный герой больше похож на Владимира Ростиславовича (да и Владимира Владимировича), чем на тех (неоднозначных), о ком завёл здесь я.
А своего «Невернувшегося» я приурочивал к циклу с «Аонидами» да «Гартманом» (долгий перетяг с Сигизмундом Кржижановским).

Подошвы башмаков успели вмёрзнуть в снег.
Задорные шаги ушли и не вернулись.
И падал, не стыдясь, чуть съёжившийся Смех
На челюсти домов и скулы узких улиц.
Когда я был Поэт, я Мыслями дышал.
Раскрашивал Тоску, нырял на дно Печали.
Но слишком далеко ушёл летящий Шаг,
Который был так юн и дьявольски отчаян.
Над лестницей Мечты приспущен флаг Надежд.
Оскалилось, в укор, недремлющее Око.
Осталось уповать на призрачный Мятеж,
Доверившись словам закатного Пророка.
(Невернувшийся Мюнхгаузен, 4.01.2025)

Мюнхгаузен (так, к Сигизмунду же!) в тех «Аонидах» меня привлекал не раз

Когда потерян Алфавит, и ничего прочесть не можешь,
Открой любимую из книг. Отдайся шелесту страниц.
Иного это удивит. Ему неведом Тихий Ужас,
Который рвётся, словно Крик, из заколоченных Глазниц.
Там Альфа с Дельтою чадят, что на кострище головешки.
Омега вздулась пузырём, протяжный выпроставши  вой.
Аз-Буки, трупики утят – всё невпопад и вперемешку.
Барон вернётся?! Мы…
– умрём.
Оставив Истину Вдовой.
(Mendace Veritas или Vita incerta, mors certissima, 12.01.2025)

Что касается «латинки» в названии... Жизнь неверна, но смерть как нельзя более достоверна – это то, что с Vita. А первое (Mendace Veritas) – Истина во лжи. Гюстав Доре налепил, в своих иллюстрациях, сие изречение к бюсту барона. Хотя оно подошло бы и... Да ко многим. Включая «историка» Мединского. Тем более, что эпитет Mendace (лживый, обманный) очень даже перекликается с прозвищем последнего. Типа: не всё то золото, что блестит. Или: не всё то мёд, что липнет.
Пусть тот Мюнхгаузен не всем своим в эти мои «Скачи» годится, ещё одно (под Сигизмунда) оттуда добавлю. Не без Ворона, кстати (пусть не того, Унгерна, а от Эдгара)

За лекцию о Глинке прошу себе ботинки.
А если вам понравилось, то можно и штаны.
О бедном Сигизмунде словцо замолвит Ундинг –
Мюнхгаузена подручный, из Северной страны.
Рабочие поэты поют свои куплеты.
Их глас медноголовый заходится в набат.
А у меня стишата – тишайшие мышата.
Шуршат и копошатся, не празднуя Шаббат.
Не Вопль я Тревоги. Худой и длинноногий.
Мабыть, и долговязый, как мой знакомец Грин.
Сижу – пишу новеллы. Порой бываю смелым.
Решитесь – заходите. За Жизнь поговорим.
О смыслах несуразных. О фактах и фантазмах.
О Гофмана сюжетах. О Вороне у По.
Я буду не злословен, товарищи-панове,
Убо премного странен, но также не убог.
(Я – не медный вопль тревоги..., 13.01.2025)

Заболтался однако (со своими былыми стишатами). Даже притомился.
А потому, об «остзейцах» с их имперством и после, продолжу чуть отдохнув. Ну, а там уже и «историку» Мединскому на хвост подсыплю, а Маннергейма снова уважу. А стишок, что на днях ему кинул, добавлю и сюда. Неказистый (стишок), но – в тему.

И что мне этот финский швед!?
Пожалуй, добрый был лошадник.
Кавалергард. Служил Державе.
Не первой свежести сюжет.
Когда ж Империю настиг
Суровый Рок, он сделал выбор.
В боях за Тампере и Выборг
Бывал жесток. Да Бог простит.
От худшей участи спасал
Свою Финляндию Карл Густав.
Страшнее красного Прокруста
Никто народы не кромсал.

9-10.09.2026