Монолог Сварщик

(Семён Альтов выходит на сцену с абсолютно каменным, деревянным лицом. Губы едва шевелятся, голос монотонный, глухой, низкий, без единой живой интонации. Смотрит строго в одну точку в конце зала, словно там висит плакат по технике безопасности.)
Здрасьте, сейчас все умные, куда ни плюнь попадёшь в стартап, а если промахнёшься, то в коворкинг. Страна перенаселена людьми, которые производят чистый, диетический, цифровой воздух. Все сидят в «облаках», покупают невидимые пиксели, продают воображаемые фьючерсы, зарабатывают виртуальные лайки. А я стою на высоте двадцать четыре метра, настил качается, как палуба авианосца в шторм, ветер такой сильный, что монтажная паста летит обратно в лицо и укладывается аккуратным слоем макияжа. На руке умные часы, показывают пульс, сто десять. Часы думают, что я бегу марафон в Ницце.  А я просто стою, и боюсь, если я отсюда упаду, я буду лететь так долго, что успею переобучиться на таргетолога. (Пауза, лицо не выражает вообще ничего, чуть приподнимает брезентовую крагу.) На мне маска за сто тысяч рублей, называется «хамелеон», жидкие кристаллы, оптический класс четыре единицы, четыре единицы это когда через маску видно всё, кроме светлого будущего и тринадцатой зарплаты. Внутри маски стоят датчики, которые ловят дугу за миллисекунды, это быстрее, чем мысль инженера по технике безопасности о том, что надо было надеть каску. Сзади на поясе жужжит блок принудительной фильтрации воздуха, отрезает озон и марганец, ощущаешь себя Дартом Вейдером, которого сослали на хозработы и сильно урезали в правах. Костюм из спилка с кевларовой нитью, стоит колом. Если в нём упасть, можно не вставать, костюм продолжит стоять сам по себе, создавая видимость присутствия рабочего на объекте. Вроде космонавт, а спина ноет, как у деда на БАМе, физика штука упрямая, её на кривой кобыле не объедешь, даже если кобыла с искусственным интеллектом. Мы варим нержавейку, толстостенную, аустенитный класс, тридцать два сантиметра в диаметре, двенадцать миллиметров стенка. Под ультразвуковой контроль (УЗК), ультразвук это такая электронная сволочь, которая видит твои внутренние грехи гораздо лучше, чем родная тёща на утреннем допросе. Четыре прохода, корень, горячий проход, заполнение, облицовка, беру горелку, начинаем tig-процесс. Аргон, вольфрамовый электрод заточен на алмазном круге под тридцать градусов, острый, как язык бывшей жены при обсуждении алиментов. Включаю аппарат, пошёл аргон высокой чистоты, четыре девятки после запятой, газ ласково окутывает стык, защищает металл от кислорода, как пуховое одеяло,спящего прапорщика. Не дай бог внутрь трубы попадёт хоть молекула воздуха, металл сразу оскорбится в лучших чувствах, пойдёт внутренний непровар, который у нас ласково называют «ёж». Этот «ёж» колется прямо в сердце прорабу, и всё, клеймо заберут, а клеймо сварщика, это как фамилия, один раз испачкал, всю жизнь в паспорте будут опечатки. (Слегка переступает с ноги на ногу, лицо остаётся абсолютно неподвижным, как маска на острове Пасхи.) Зажигаю дугу, в «хамелеоне» вспыхивает маленькое, злое, мятно-зелёное солнце, пять тысяч градусов. Это температура, при которой плавится не только сталь, но и любые обещания руководства повысить тарифную ставку. Левая рука подаёт присадочный пруток, правая держит горелку, расстояние от вольфрама до металла ровно полтора миллиметра, ни микроном больше. Если рука дрогнет хотя бы на толщину комариной мысли, вольфрам залипнет в ванне, дуга погаснет с характерным звуком «пшик», который означает, что следующие полчаса ты будешь работать бесплатно. Хватай болгарку, выпиливай дефект, а болгарка на высоте, это бензопила «Дружба», только без тормозов и с высшим образованием. А положение у меня потолочное, это когда ты лежишь на левом боку, зажатый между двумя коробами вентиляции, как дешёвая сосиска в тесте. Шею заклинило где-то в районе правого уха, в мозге на повторе крутится одна мысль: почему я не пошёл в IT? Сидел бы сейчас в коворкинге, пил зелёную матчу из бамбукового стаканчика, ругал медленный интернет. Но ты не в коворкинге, ты ведёшь сварочную ванну, ванна это такое маленькое жидкое зеркальце, размером с копеечную монету. Металл течёт под током в сто сорок ампер, и ты должен чувствовать это зеркальце кончиками пальцев через толстую козью кожу краг. Чуть перегрел металл с визгом провалится внутрь трубы, получится прожог, недогрел непровар, то есть дыра, прикрытая хорошими намерениями. Ты балансируешь на лезвии бритвы, вокруг грохот, компрессор орёт, как раненый мамонт, монтажники матом разговаривают, причём трёхэтажным, без лифта… А у тебя в голове, мёртвая кладбищенская тишина , ты и ванна, третьего не дано,если появится третий это будет инфаркт. (Делает глубокий вдох, голос становится ещё на полтона ниже.) Финал, облицовочный слой, прехожу на импульсный режим, дуга бьёт ритмично: тук-пауза, тук-пауза, похоже на работу кардиостимулятора у очень дисциплинированного пенсионера. Рука совершает едва заметные колебания восьмёркой, укладываешь чешуйку к чешуйке, металл остывает, сначала он соломенно-золотой, потом синий, потом фиолетовый, красиво, зараза. Хром застывает вечным рисунком, похожим на морозное окно, только которое греет. Гашу аппарат, слышно, как шуршит пост-продувка газом, аргон ещё несколько секунд остужает вольфрам, чтоб тот не закричал от обиды. Откидываю маску, приходит парень из технадзора, двадцать пять лет, лицо чистое, нецелованное производством. В руках импортный ультразвуковой сканер стоимостью с хорошую однокомнатную квартиру. Наносит на мой шов прозрачный гель, похоже на УЗИ в роддоме, только рожаем мы магистраль высокого давления, водит датчиком, на экране прыгают синусоиды, импульсы, циферки, ищет поры, трещины, шлак. Тишина стоит такая, что слышно, как капля пота с грохотом падает с моего носа на ботинок с железным носком. Он долго смотрит на экран, потом на меня, и говорит: Сёма, сто процентов, ни единого пика, шов стекло (те хорошо сделаная работа), и уходит, сирота. (Смотрит на свои ладони, шевелит пальцами.) А ты садишься прямо на этот холодный металлический настил, снимаешь краги, руки трясутся так, будто ты три дня пил контрафактный коньяк с проводниками поезда Тында — Москва. Пальцы в мелких ожогах, ногти чёрные, въелись в металлическую пыль, никакой корейский крем с улиткой тут не помогает. Только мыло «Хозяйственное», семьдесят два процента, суровое, как челябинский закон. И думаешь, город внизу бежит, суетится, мигает фарами, они там покупают криптовалюту, спорят в комментариях, создают личные бренды, которые завтра никто не вспомнит, потому что сервер отключится за неуплату. Они все такие лёгкие, цифровые, воздушные… и абсолютно временные, до первого отключения электричества. А эта труба останется, по ней пойдёт перегретый пар, сорок атмосфер давления, сто тридцать градусов тепла. И этот упрямый металл будет держать этот безумный напор тридцать, сорок, пятьдесят лет. Меня уже не будет на этом свете, мои умные часы сгниют на помойке истории, маску «хамелеон» сдадут на металлолом. А этот сине-золотой чешуйчатый шов будет стоять, он будет греть этот город, когда у всех этих блогеров разрядятся телефоны. Потому что я взял две разные железяки и соединил то, что было разделено, намертво. Я оставил свой след в грубом, физическом мире, самый прочный след, который вообще способен оставить человек.Ради этого, наверное, и стоит корячиться на высоте двадцать четыре метра за эти несчастные деньги. (Пауза, медленно переводит взгляд на зал, лицо по-прежнему каменное, но в глазах появляется едва заметная, глубокая теплота. Чуть приподнимает маску в руке, салютуя зрителям.) Ну, вот как-то так… Живите в тепле, товарищи, и пусть у каждого из вас в жизни будет хоть один стык… который никогда… ни при каком давлении… не потечёт. Спасибо. (Делает один короткий, сдержанный, но очень весомый полупоклон. Поворачивается и со сложенной маской под мышкой, с неизменным выражением лица, медленно уходит за кулисы.)