Имя на поэтической поверке. Рива Балясная

  Советская выдающаяся еврейская поэтесса и редактор, Рива Наумовна Балясная, родилась в городе Радомышль, Киевской губернии, 8-го марта 1910 года. Писала на идиш.

 В раннем детстве осталась без родителей и воспитывалась в детском доме. Окончила фабрично-заводскую школу в Киеве, и с пятнадцати лет начала свою трудовую биографию – работала в пошивочном цеху Первой обувной киевской фабрики.

  В 1930-1934 годы обучалась на литературном факультете Киевского института народного образования, а затем поступила в аспирантуру при Институте еврейской культуры Национальной академии наук УССР.

Дебютировала Рива Балясная в литературе в 1928 году. Печатала стихи в еврейских периодических изданиях Украины. Москвы, Минска. Автор книг: «Ин иберуф» (Перекличка)-1934 год, «Лихтике стежкес» (Светлые тропинки)-1940 год, «Голденер блетерфал» (Золотой листопад)-1978 год. Всего издано 15-ть её книг.

  В начале своего творческого пути, Рива Наумовна принадлежала к авторам из писательских организаций «Молодняк». Принимала активное участие в литературной жизни республики, являясь членом еврейкой секции Союза писателей Украины и редактором в издательствах.

Рива Балясная была в браке с Израилем Гадашевичем,(1910-1980). В браке родился сын Зорик Гадашевич (1935-1995). Внук – Дмитрий Галашевич, 1959, проживает в Хайфе, Израиль.

Сколько было счастья, сколько радости, когда в 1935 году, в августе, родился сын Азарий! Зорик! А может, библейское – Зоар! Или Зяма?

Во время Великой Отечественной войны находилась в эвакуации в Уфе. Работала культработником в артели, цензором Обллита.

  Киев был освобождён от немецко-фашистских захватчиков, в ходе наступательной операции, силами 1-го  Украинского фронта, под командованием, генерала армии Николая Фёдоровича Ватутина (16.12.1901. – 15.04.1944.).

Генерал - армии Н. Ф. Ватутин, погиб, не дожив до Победы, его машина попала в засаду, устроенную отрядами УПА (Украинская повстанческая армия).
Ранение, в бедро было тяжёлым, из-за неимения пенициллина, а он был только американским, спасти не смогли, он получил заражение крови, и ушёл из жизни.

В 1965 году, Николаю Фёдоровичу Ватутину, посмертно, было присвоено звание Героя Советского Союза.

  После освобождения Киева, 6-го ноября 1943 года,  поэтесса Рива Балясная, сразу же вернулась на Украину. Работала до 1952 года, редактором учебников, в издательстве «Радянська школа».

  6 мая 1952 года писательница, в Киеве, была арестована по обвинению в контрреволюционной националистической деятельности. Во время следствия она тяжело заболела. Несмотря на это, решением Особого совещания от 23 августа 1952 года, Рива Балясная была осуждена на 10-ть лет концлагерей.

 Умер Сталин, 5 марта 1953 года. Среди политзаключённых одни радуются, говорят: «Слава Богу! Ушёл тиран и диктатор!», а другие опасаются: «Будет ли лучше?».

 По прибытия на железнодорожную станцию Инта, неподалеку от Воркуты, где был назначен срок отбывания наказания, 42-х летнюю поэтессу, из вагона на носилках перенесли в лагерную больницу.

 В лагерном пункте для заключённых-инвалидов, Рива Наумовна находилась более четырёх лет. 9-го января 1956 года была освобождена в результате пересмотра её дела и реабилитации за отсутствием состава преступления.

Об этом тяжёлом времени её жизни, с 1952 по 1956 год, необходимо рассказать подробнее, со слов, самой Ривы Балясной.

По сюжету книги, Эстер Альпериной-Свердловой: «Легенды моей семьи», отрывок:  «Поэтесса, писавшая на идише…»

  1952 год,  ей 42 года, Рива понимала: что-то должно случиться. Удивляли, пугали аресты близких людей. Вчерашние друзья о них боялись вспоминать, а если и говорили, то вполголоса и оглядываясь.

  Нельзя сказать, что это было, как в те страшные 37-й – 38- й годы, но и сейчас время стало очень тревожным. Она ежедневно открывала газету с одной мыслью: кого сегодня «заклеймят», о ком будет очередное постановление, «националистические настроение», «космополиты», а «сало русское едят».

Себя Рива успокаивала: «Со мной это не произойдёт. Я коммунистка, служу своей родине, своему народу. Моему народу? Какому? Говорю на русском, украинском, идише. Думаю?

Не знаю, на каком языке думаю, а вот пишу на идише. Мои стихи – они мои дети, и могу писать только на идише. И всё-таки, что же происходит? Не хочется верить, что где-то готовят места для переселения евреев, что где-то стоят подготовленные составы, вести несчастный народ, на вымерзание, в наспех сколоченные, дощатые бараки, красноярского края…

Неизвестность, ожидание недоброго времени – терзали. По ночам охватывали ужас и страх. Женская интуиция  подсказывала – будет не просто плохо, будет очень плохо.

Знакомые, в атмосфере страха, за себя и детей, перестали здороваться, едва завидев, переходили на другую сторону улицы. Когда арестовывали товарищей по работе, соседей по Дому писателей, друзей, Рива спрашивала себя: неужели они виновны?

По ночам, прижимаясь к мужу, спрашивала: «Зачем я им? Я же ничего плохого не делала? Почему меня не хотят печатать? Перестали меня замечать? Это же несправедливо! Изя! Ну, скажи, в чём моя ошибка?»

Муж не мог ответить ни на один из её вопросов. Он сам был поражён страхом. Прижимая её к себе, как будто хотел оградить, защитить, уберечь. В ту ночь, когда и в их дверь постучали, внезапно наступило облегчение: вот и кончилось ожидание.

Началось то, чего так боялись. Должны же там, наверху, разобраться, сделать выводы и отпустить. Не звери же они! Всё было как в дурном сне. Появились понятые, начался обыск.

  Книги сбрасывались в большую, быстро растущую кучу, по комнате летели листки с её стихами. Она ловила их руками, пока до её сознания, до её ушей не долетел окрик: «Сидеть» Мир рухнул. Он как дом на песке рассыпался! Он был «вчера», но не будет  «завтра».

Пока длился обыск, писались бумаги, она сидела в своём любимом кресле в полном безразличии и апатии. Не помнила, как и куда её вели, кто её провожал, куда привели…

  В серой комнате следователь листал какие-то бумаги, стучал на пишущей машинке. Начался допрос: вопросы, вопросы, вот уже угрозы и крик. Она смотрит в одну точку на стене и молчит. Оглохла! Не реагирует! Её нет!

Тупой толчок в лицо, голову. Она падает, без боли, без страха, летит во тьму… Где-то лает собака? Холод! Очень холодно и лай…Сколько времени лает эта собака? Холод! Ничего, ничего не видно. Темнота и холод. Может, это уже небытие? Может, это ад?

Но почему в аду собака? За что её Бог послал в ад? Лай не прекращается ни на минуту. Он страшнее холода. Протягиваю руку – скользкая стена. В темноте не видно предметов. Да и есть ли они вокруг? И этот лай! Закрываю уши ладонями.

Это не помогает… Собачий лай, непрерывный собачий лай… и вдруг плач! Плач ребёнка! Надрывный, громкий плач! Так плачет ребёнок от боли! Почему ему не помогают? Как успокоить ребёнка? Лай и плач, плач и лай! Это страшнее физической боли! Бесконечный лай и плач, плач и лай…нет, это невыносимо!

 - А-ааааа!!! Сколько можно? Успокойте ребёнка! Он-то за что попал в этот страшный ад? Что сделали вам собаки? Она кричала это на родном языке, на языке, которому обучала её  мама, на котором она мыслит, пишет…

 - Что ты разоралась, жидовская морда? Не понимаю я твой язык! Разучилась говорить на русском, украинском? Ишь, моду взяли орать на своём жидовском языке, сука! В карцере ты, в золотой клеточке, курица ты дохлая! – окошко захлопнулось, и опять раздался детский плач…

Пошёл уже месяц, а с этой Балясной дело не сдвинулось с места. Уже арестовали её мужа. Устроили им встречу в коридоре, а она не реагирует – молчит…

Следователь смахнул с досадой чистые бумаги в ящик стола. На первый взгляд слабая, тихая женщина оказалась крепким орешком. Все знакомые отработанные методы применил, лай и плач, а она молчит.

В комнату вошёл капитан.
 - Ну, что молчит?
 -Так, точно, товарищ капитан! Молчит.
 -Где она сейчас?
 -В карцере. Может, свихнулась?
 -Плохо работаете, лейтенант!
 -Так точно, - по-военному вытянулся перед старшим по чину.
 - Щенка её нашли?
 -Исчез, как под землю провалился.
 - Плохо ищите! В Полтаву позвоните. У них большая родня там. Дальняя, но родня. Там ищите.
 -Будет исполнено!
 -Но осторожно. Телеграмму подкиньте мол, бабка прихворнула. Старуху пока не трогать. Держать напоследок. Да и что с неё возьмёшь? Здесь она скоро окочурится, а мне она в доме у них нужна.
 -Ну, найти мы их сынка, найдём, а дальше что? – осмелел следователь.
- Ты найди, а потом и спрашивай. У тебя что, блатных в запасе нет? Или разучился делать?
 - Понял, товарищ капитан!
 - Всё! Держать в карцере до поимки щенка.

Уловка органов НКВД удалась. Сына Зорика, телеграммой, будто от соседей, об ухудшении здоровья бабушки Хаи Гиты, выманили  приехать в Киев с Полтавы.

Поезд приближался к перрону. Зорик высунул голову в вагонное окно, но ничего подозрительного не заметил. Перед отъездом тётя Даше собрала ему полную кошёлку продуктов и ещё дала денег:

 -Возьми. Здесь не так много, но на неделю-другую, пока папа вернётся, тебе и бабушке хватит.

Зорик на трамвае подъехал к дому, подошёл к подъезду, и в эту минуту с двух сторон его взяли в «коробошку» какие-то крепкие парни.
 _ Ша! Не спеши! И сумочку захвати, пригодится! Не успел оглянуться. Как его затолкали в машину.

Всю дорогу сопровождающие молчали. Молчал и Зорик. Он понимал, что арестован, что его везут в тот самый дом, где сейчас мама и папа. Мысли летели одна за другой, как себя вести, что говорить, что он знает из того, что не нужно говорить.

 Он всю жизнь был убеждён, что у него самые добрые, самые умные родители. Он гордился ими. Его мама – поэт, и её знают в Киеве. У них много друзей. Правда многие перестали звонить и приходить к ним, после того, как маму арестовали.

  Папа всё время говорил: «Не волнуйся, сынок! Мама у нас замечательный человек, она не сделала ничего плохого. Разберутся и отпустят, не могут не отпустить». Сыну он посоветовал уехать в Полтаву, спрятаться на время, залечь, у дальних родных. Затем арестовали папу, даже обыск не проводили.

Когда пришли за папой, он взял вещмешок, который приготовил заранее и прихрамывая, опираясь на палочку пошёл, к чёрному воронку. Участвуя в финской войне зимой 1939-1940 года, которую почему-то называли «кампания», отец отморозил ноги.

Машина остановилась.  Сопровождающие грубо пригнули голову Зорику и вытолкнули из двери. Миг, и руки перетянуло холодным металлом наручников. Длинный коридор первого этажа, ступени вниз и ещё вниз, и совсем тёмный длинный коридор.

 - Стоять лицом к стене» Молчать! Стоять не трудно! Тишина, и вдруг какие-то шорохи: старческое шарканье и тяжёлые шаги сапог конвойных.

 -Повернуться влево! Молчать! Два конвоира кого-то ведут. Да это же мама!!! Какая она маленькая, моя мама! Она едва тянет ноги и не смотрит вперёд. Она не видит его! Она не идёт – её тащат.

 -Стоять! Смотреть! Молчать!,  в сторону матери. И вдруг пронзительное: «Зоринька! Зунеля! Это же мой сыночек! Сыночек мой! Галлюцинация? Я схожу с ума!

 -Молчать! Видела! А теперь вперёд! Вперёд и молчать! – кричали на Риву Наумовну.

 -Онемел! Оглох! Вперёд! Посмотрел на матушку? И с тобой будет так же говорить!  Стоять! Лицом к стене! Направо! Вперёд! И после каждого приказа и окрика – удары, по спине и голове.

Рива думала, как мог попасть сюда Зорик? Почему мой сын арестован? И Изя арестован! Что с мамой?

Риву Наумовну привели на это проклятое место к следователю, тот же стул, стол. Ну, будете говорить? Имя! Отчество! Фамилия!  Во рту пересохло. План сотрудников НКВД удался…

- Воды, глоток воды.
 - Дайте ей воды.

  Руки не держали жестяную тяжёлую кружку. Вода льётся мимо рта, каплями, струйкой на грудь, колени. Дайте воды…  Сотрудникам НКВД – удалось иезуитским способом, вселяя страх за  близких, сына, мужа, мать, и Рива Наумовна пошла на соглашение, отвечать на поставленные вопросы следователя.

-Начнём говорить? Имя. Отчество. Фамилия.
- Рива Наумовна Балясная!
- Повтори  да погромче!
 -Балясная Рива Наумовна.
 - Год рождения?
 - 1910
 - День, месяц?
 - Не помню.
 - Вспомнишь, ты всё у нас  вспомнишь.
 - Восьмого марта.
 - Вот, видишь, вспомнила! Э, да ты шутить над нами вздумала? Твой день рождения?
 - Мама не помнит день, когда я родилась. Я сама себе его определила: восьмого марта. Все женщины восьмого марта отмечают свой день, - шепчет Рива.

 - Национальность?
 - Еврейка.
 - По специальности? – Поэт.
 -  Не ври! Это не специальность! И потом: поэт это мужчина, а ты женщина. Кем работала?
 -  Не понимаю? Как это не поэт! Я стихи пишу. Работала в журнале, работала сначала на обувной фабрике, потом рабфак, потом университет, потом…
 - Ты нам свою биографию не сразу рассказывай! Мы до неё доберёмся. Всё по порядку.

Следователь, лейтенант, не скрывал радости: «Таки добился! Раскололась! Ай да капитан: правильный ход подсказал».

Где и когда работала? Когда начала свои националистические идеи пропагандировать? На кого работаешь?
 - На свой народ! – подняла Рива Наумовна глаза, глубоко вздохнула, и … полились слова. Стихи на идиш.

 -Так, заговорила! Ты своим жидовским языком, мозги нам не полощи! И вообще не смей говорить на этом собачьем языке! Отвечай на вопросы.

Следователи, выбивая под пытками «признание», не предполагали, что составили ей, дочери еврейского народа, славу и память, её моральной стойкости, отстаивающей честь и достоинство своего, многострадального народа.

Откуда нашлись силы посмотреть следователю прямо в глаза? Она не слышала его вопросов, глаза её прищурились, и уже по-русски она продолжила:   

«Ну что я без народа моего?
Я без него не значу ничего,
и все мои успехи – чушь, безделки,
и, как песчинки, призрачны и мелки»

 - Замолчи, сука. Видела сыночка, Рива Наумовна Балясная? Мы и из сыночка, и из мужа твоего, Израиля, отбивные сделаем, если шутки будешь с нами шутить! И мать твою, Хаю-Гиту старую, приведём. И отца Наума, аж из Аргентины достанем!

Будешь рассказывать? Чистосердечно признайся, как и кому продавала нашу родину? Говори, на кого и где работала?
 - Что вам сделали мои родные? Зачем я вам нужна?
 - Вопросы задаём мы, жидовская морда!
Удар, ещё удар … но ей хватило одного…

 Через неделю Зорика выпустили.  Отец сидел, его не пытали, только стращали. Он доходяга, с палкой еле ноги тянет, инвалид с финской «кампании». Через несколько месяцев, отпустили и отца, Израиля, на которого и обвинительного заключения даже не смогли сформулировать.

И стали отец и сын жить и дожидаться освобождения жены и матери. С тех времён осталась фотокарточка, которую они отправили в ссылку Риве. Надпись на обратной стороне фотокарточки:

«Смотри на своего сына, гордись и бодрись, надеясь на то, что и ты скоро будешь вместе с ним. Для такого сына стоит жить и быть здоровой. Твои муж и сын. Изя и Зоря. 13 мая 1953 года».

По возвращению из тюрьмы, Израиль, еле передвигая ноги, тяжело кашляя, но как только немного поправился, пошёл к адвокату, добиваться свидания  Ривой. Заболев. Рива попала в тюремный лазарет. Вот что рассказывал, заключённый, видевший её там:

«В лазарете на кровати я увидел полутруп, весом не более тридцати. Скрюченная маленькая фигурка. Мне шепнули: «Поэт Рива Балясная. Писала на идише»

  В конце 1953 года был суд. Риву Наумовну приговорили к десяти годам заключения в ссылке, после суда о Риве будто забыли. Она ещё лежала в лазарете, когда ей объявили место ссылки – город Инта.

Было последнее свидание с Изей. Он долго смотрел на неё, вернее, на её тень, и тихо сказал:
«Будем бороться. Я нашёл хорошего адвоката. Будем надеяться на успех. Береги себя, родная. За нас не волнуйся. Мы с Зориком будем ждать тебя».

Затеплилась надежда на пересмотр дела. Когда Рива, немного окрепла, её по этапу отправили в ссылку.

  Надо сказать во время войны, в 1943 году, поэт, классик украинской литературы, Максим Рыльский,(1895-1964), организовал издание сборников стихов, разных поэтов, написанных  ими в 1941-1942 годах, под грифом «Фронт и тыл», и призывом «Смерть немецким оккупантам!».

Тогда же и родилось для сборника, у Ривы Наумовне, стихотворение, которое при допросе, следователем, было, помимо прочего, выдвинуто  было ей в серьёзное обвинение, в разжигание национализма. В сборнике стихотворений, оно имело название:

         «Гражданка я, еврейка я!»

… Народ мой! Я с тобой. Народ мой, я твоя.
В веселье и в беде наш путь всегда один.
Бесцельно не брожу среди руин в дыму,
ведь я познала боль, боль молодых седин.
Ресниц не увлажнит осенняя слеза.
Людская кровь, та кровь, что пролита врагом,
и слёзы моего народа, вот о чём
вся нынче – песнь моя, вся нынче – скорбь моя…
Гражданка я, еврейка я!

1942 год. Перевёл Я. Городецкий.

  Сколько раз читала людям. Аплодировали и русские, и украинцы, и евреи. Ах, эти хвалебные речи! Теперь обвинение: националистическая пропаганда! Какая чушь!!!

 Враждебна к советской власти? Всё что тогда написала, всё, что тогда делала – всё для моего народа. Как легко тогда писались стихи. Боль и тоска диктовали слово, во время войны:

«По тебе тоскую, край мой, Украина.
Так тоскует осенью птица по гнезду.
Я пройду сквозь пламя и к тебе с чужбины
С сыном на руках своих я опять приду!»

1942 год.

 Все вместе жили, работали, выдержали, выжили. Вернулись из эвакуации, как только освободили Киев. Казалось, знала о войне всё. Газеты, радио, голос Левитана, ежедневно приносил вести с фронта сражений.

  И вот Победа! То, что я узнала, вернувшись в разрушенный город, невозможно было представить. Местные жители рассказывали о Бабьем Яре, о массовом уничтожении евреев, о толпах стариков, женщин, детей,  которых вели автоматчики, с немецкими овчарками, по улицам любимого города. В газетах, она вычитала, что только евреев вели в Бабий Яр.

 У Ривы Наумовны,  было много работы. Жизнь была такая интенсивная, такая интересная. Ни минуты покоя, ни минуты для праздного отдыха.

Да, нужно было помочь моему несчастному народу: должны быть еврейские школы, газеты, радио, театр. Народ должен иметь свою национальную культуру, литературу.

 Рива Наумовна, в 1946 году, добилась от властей, разрешения на издание еврейской газеты, журнала и организацию передач, на еврейском  языке, на Всесоюзном радио.

Три раза в жизни, земля шаталась у Ривы Балясной, под ногами. Первый раз в зловещем 1937 году, когда аресты невинных, оговоренных людей, шли по стране потоком. Тогда эта незавидная участь, миновала Риву Наумовну.

  Второй раз, 22 июня 1941 года, когда началась кровопролитная  война, с проклятым фашистом.  И вот, в третий раз, земля зашаталась у неё под ногами. В 1949 году, наступило время оголтелого, государственного антисемитизма, отмашку на который, лично дал Сталин.

 Последний акт трагедии, под названием «Дело Антифашистского Комитета» (ЕАК) завершилось 12 августа 1952 года, расстреляли 13 его членов. В это тревожное время, поэтесса Рива Балясная, сидела подследственной, в тюремной камере города Киева.

Надо сказать, в этот день 12 августа, в числе других осуждённых, были уничтожены люди, составляющие цвет еврейской культуры: писатель Давид Бергельсон, поэт Перец Макиш, Давид Гофштейн, Ицик Фефер и Лев Квитко. Все они писали на идише.

Следствие растянулось на три с половиной года, до дня расстрела. 12 августа 1952 года. Всевышний миловал поэтессу Риву Балясную от такой трагической участи, её, хороших, знакомых по поэтическому цеху.

 Старшему Давиду Бергельсону – было 68 лет, младшему – Ицику Феферу – 52 года. В чём провинились эти люди? Какие преступления совершили замечательные еврейские поэты?

Их обвинили в антигосударственной деятельности и измене Родине, буржуазном национализме, шпионаже. Перед следователями была поставлена задача: любыми способами добиться от арестованных признания вины.

И палачи не стеснялись в выборе «следственных методов». Пытки, побои, угрозы расправиться с близкими людьми, фальсификация показаний, карцер – всё шло в дело, чтобы запугать, сломить волю и вырвать подпись под заранее составленными протоколами.

 Свобода пришла Риве Балясной 17 декабря 1955 года, а в 1956 году, 9-го января полностью оправдана и реабилитирована, восстановлена в Союзе писателей.

Рива после ссылки тяжело болела. Выздоравливая, писала стихотворения, творила. Её публиковали.

 Хроническая болезнь подтачивала её здоровье, и в 1980 году, 1-го октября, ушла из жизни, в возрасте 70 лет. Похоронена в Киеве, на Байковом кладбище.

 На могиле установлен памятник, с надписью на русском и идише:
«Рива Балясная.1910-1980».

Архив поэтессы, Ривы Наумовны Балясной, передан в Киевский Институт Иудаики.

 Поэтесса, Рива Наумовна Балясная была уверена, что не исчезнет из памяти тех, для кого писала, для кого жила.
 Выдающаяся еврейская поэтесса, оказалась пророчески права!

         ***

Я не боюсь, пускай приходит старость!
После всего, что я перенесла,
после всего, что в жизни мне досталось,
совсем немного нужно мне тепла.
Моя судьба на чудо не похожа,
но было всё, наверное всерьёз,
и потому я не исчезну всё же,
как исчезает путь из-под колёс…

Из поэтического наследия Ривы Балясной.

      «Читая «Дневник Анны Франк»

Не из пены морской возродиться хочу,
а из пепла, из серого пепла.
Я ещё улыбаюсь
и даже шучу,
как ни кажется это нелепо.
На песке отпечатки точны и ясны.
Каждый шаг –
след кровавый и липкий.
Через тысячу лет
в вашу жизнь, в ваши сны
мои слёзы войдут
и улыбки.
Вы увидите пламя
потухших печей,
вы услышите голос
 с хрипотцей
и петля,
захлестнувшись на шее моей,
и на вашей
на миг
захлестнётся.
Всё смешается вдруг:
и заря, и закат,
станут призрачны
даты и сроки…
Как глаза,
удивлённые звёзды глядят.
На мои посеревшие щеки.
1963 год. Перевёл Р. Заславский.

       «Листопад»

Я понимаю, время не задобрить,
не повернёшь и не вернёшь назад.
Но катит детства разноцветный обруч
мой золотой, мой милый листопад.
И говорит: «Немного погоди!»
И шлёт вдогонку долгие дожди.

И прошлое вдруг  стало возвращаться.
Гофштейн* всё тот же. Но понятней чуть.
И что-то снова говорит мне Шварцман*,
И Галкин* разъясняет жизни суть.
А я стою, и слух мой напряжён.
Идёт гроза и темен небосклон.

Есть у всего пределы и границы,
и надо полагаться на судьбу.
Пришла пора – висок мой серебрится,
морщины растекаются по лбу.
Но краски этой осени нежны,
и мне и всем они теперь нужны.

О листопад! Он всё перелопатил,
и снова листья падают шурша.
И строчка в сердце, словно старый
дятел,
стучит. И открывается душа.
На лире струны напряглись как снасть:
ничто сегодня не должно пропасть.

*Давид Гофштейн-поэт.
*Ошер Шварцман-поэт.
*Самуил Галкин-поэт.
1949 год. Перевёл Р. Заславский.

      «Дедушка Шимон»

Мне помнится рука
в мозолях твёрдых
и два зрачка,
как два весёлых чёрта.
Работал кровельщик вовсю –
железом крыл хоромы.
А хатку бедную свою
покрыл соломой.
Но улыбался он всегда:
- А так теплее!
Перезимуем – не беда:
уж мы сумеем! –
Его пиджак потёрт слегка,
подошвы вовсе стёрты…
Но полыхают два зрачка,
как два весёлых чёрта!
Он говорил: - Вот благодать!
На крыше всех я выше.
А захочу – и протекать
тихонько станет крыша.
Капель закаплет –
динь-дилень! –
Над головой у пристава.
И будет пристав целый день
орать неистово. –
На крыше, сидя на краю
и бороду ероша,
дед говорил: - За жизнь свою
я не краснею всё же!
Скопил не много я пока:
Внук – вот и всё богатство!
Зато оно уж с молотка
не будет продаваться!
И мне, на зависть богачам,
всегда легко живётся:
и сплю спокойно по ночам,
и не боюсь банкротства.
И ем, как люди, а не жру…
И бедность
поневоле
меня подымет поутру,
валяться не позволит:
водой колодезной вполне
прополощу я глотку,
но заработать нужно мне
на хлеб и на селёдку…-
Дед Шимон, кровельщик,
старик,
работает на крыше –
и он, по-своему, велик
и очень многих выше.

1969 год. Перевёл Р. Заславский.


         "Четыре ложки"
                Зиновию Толкачеву.

Трудилась мама Песя,
сама недоедала,
но сколько не работай,
а денег всё же мало.
Ведь четверо детишек -
один другого тоньше.
А где отец - не слышно:
ушёл, пропал подёнщик...
Какие разносолы,
раз в кошельке не густо!
Разжиться бы картошкой,
а в бочке есть капуста.
Она копейки стоит.
А чем плохая пища?
И ко всемй годится!
Но в комнате вонища.
И мама Песя бочку
поставила в сарае...
Дверей, конечно, мама
нигде не запирает.
 -Ах, что у нас утащишь?
Ну, разве наши злыдни! -
смеялась мама Песя,
смеялась рано, видно...
Нарежет Песя хлеба,
а к хлебу есть капуста.
Поели спозаранку -
и в животе не пусто.
Наварит мать картошку -
и здесь  капуста кстати:
глядишь. как будто сыты,
до завтра вроде хватит.
И шли пиры такие -
жевали дети с хрустом!
Что мать не приготовит -
с капустой, всё. с капустой!
Но что-то очень мало
её в бочонке стало,
и сколько бы не ели,
а всё же слишком мало...
У нас капусту кто-то,
должно быть, ночью тянет.
Соседи подсказали:
наверное, цыгане.
И плачет мама Песя,
творится что-то с нею:
 -Ну надо же. на свете
есть люди нас беднее!
Несчастные! К сараю
крадутся в ночь сырую
и кислую капусту
у бедняков воруют. -
И плачет, плачет Песя,
цыган так жалко маме:
 -У них и ложек нету -
едят они руками. -
Ах, наша мама Песя
не может жить иначе.
К своей беде привыкла,
а над чужой всё плачет!
 - У них детишки тоже,
я видела их - крошки... -
Пошла на рынок Песя
купить четыре ложки.
Купила.
         - Ну-ка, Зяма,
беги скорей, сыночек,
скажи цыганам6 "Мама
подарок сделать хочет,
она четыре ложки
купила на базаре,
они вам пригодятся,
она от сердца дарит!"
Скажи, пускай открыто
приходят в гости к маме
и пусть берут капусту,
но только не руками. -
АХ, наша мама Песя
не может жить иначе:
к чужой беде привыкла,
а над чужой всё плачет...




 

           ***

Пахнут снегом далёкие дали,
затянуло морозцем окно.
Хоть весной и уходят печали,
а зима хороша всё равно!

И под снегом не вымерзли травы,
и под снегом ромашка жива…
Мне звезда подмигнула лукаво,
мне метель подсказала слова.

А на санках проносятся дети –
столько лёгкого, чистого в них!
И светлее немного на свете
от ребячьих забав озорных.

Как снежинки, проносятся даты,
вспоминаю и радость, и грусть…
Убегаю на лыжах куда-то,
упаду и опять подымусь.

День и зимний, и всё-таки жаркий,
и опять мне одиннадцать лет,
и несёт мне навстречу подарки
Дед Мороз, самый милый мой дед!
1939 год. Перевёл Р. Заславский.

           ***

На меня надвигаются рвы,
на меня надвигается время,
и опять я одна и со всеми:
вы погибли, но вы не мертвы.
Эта память во мне навсегда,
эта кровь никогда не сотрётся,
я напиться боюсь из колодца:
я не знаю, где кровь, где вода.
Четверть века мне снится тот год,
Четверть века со страшной улыбкой
Мне навстречу Хануся идёт;
Прижимая к груди своей скрипку.
Страшный ров. Осыпается край…
С каждым днём её песенка тише.
Но играй, всё равно ты играй,
Потому, что мы помним и слышим…
1966 год. Перевёл Р. Заславский.

          ***

Женщина рожает… Сколько боли!
Эта боль у всех одна:
в тюрьмах ли рожает иль на воле,
кожа их бела или черна.

Эта боль навек. Не потому ли
даже нынче, тридцать лет спустя,
все, в кого-то пущенные пули,
кажется, летят в моё дитя.

Да в моё ли? Здесь чужого нету!
Как арабских ребятишек жаль!
И терзает сердце до рассвета
по еврейским – горькая печаль…

Не хочу! Не допущу! Постойте!
Наши дети гибнуть не должны,
Люди добротою перекройте
смрадное дыхание войны!

1975 год. Перевод К. Билич.

     «Слагает Лия первые слова»

И встал учитель Эля до рассвета,
и понял: завтра уничтожат гетто,
и ничего не изменить в судьбе…
И подозвал он Лиеньку к себе.
Пора ей в школу, наступили сроки,
пускай же будут первые уроки,
пускай она изучит алфавит…
«Вот это – «А»,  - ей Эля говорит, -
Ну, написала? А теперь за счёт!
Пусть всё, как должно, в сентябре идёт».
 Но за окошком крик раздался где-то,
И замерло в ночной тревоге гетто.
А Лиенька не слышит, увлеклась,
струится букв таинственная вязь.
И даже как-то легче стало Эле:
«Ну, что, - подумал он, - случится, в самом деле?
Добро всегда одолевает зло,
но просто это время не пришло».
На дочку смотрит он в тревоге, молча:
«О, перышко моё! Тепла комочек!
В ней тоже любознательность жива!»
Слагает Лия медленно слова,
глаза блестят… И в этом интересе
есть что-то, что вовеки не повесить,,
не расстрелять, не сбросить в бездну рва…
Слагает Лия первые слова,
прекрасные и древние слова…

  Рива Балясная. Книга лирики «Четверть века»-1973 год.
Москва.Издательство «Советский писатель»

          ***

Но, что я без народа моего?
Я без него не значу ничего,
и все мои успехи – чушь, безделки
и, как песчинки, призрачны и мелки.
Мне без него и слава не нужна,
я без него  и одинока, и одна.

Мой стол от рифм сгибается с утра,
но все мои усилья – мишура,
пока народ меня не видит и не слышит.
Прошу деревья, ветер, травы: «Тише…»
Пускай мою строку услышит мой народ,
пусть строчка сердце чьё-нибудь проймёт!
Поэтом быть и радость, и беда:
за всё, за всех в ответе я всегда,
за каждый стебель, к сроку не взошедший,
за чьи-то зябко дрогнувшие плечи,
за безнадёжность женской седины
и за твою бессонницу и сны.
Ну, что я без народа моего?
Я без него не значу ничего.
И все мои успехи – так, безделки,
и, как песчинки, призрачны и мелки.
Мне без него и слава не нужна,
я без него и одинока, и одна.

Поэтесса Рива Наумовна Балясная проявила гражданское мужество, написав данное стихотворение: "Но, что я без народа моего?", в начале антиеврейской кампании в стране, в защиту своего еврейского народа, в 1949 году, за что и поплатилась от властей. арестом и заключением в 1952 году, отсидев четыре года в городе Инта, республика Коми, Крайний Север.

1949 год. Перевёл Р. Заславский.

Поэт Николай Котляр, посвятил памяти поэтессе Риве Балясной, замечательное стихотворение, спустя 20 лет, после ухода её из жизни:

    «Риве Балясной»

Рива Балясная,
Рива Балясная –
Милая женщина,
Солнышко ясное.

На Украине
Давно родилась ты.
Здесь ты познала
И горе, и счастье.

Тут пионеркой
В детдоме стала,
Тут в комсомол ты
Охотно вступила.

Слушала часто
Еврейские лидер,
Страстно мечтала
Детей учить идиш.

На Украине,
Когда были «сдвиги»,
Ты издала свою
Первую книгу…

Круто судьба твоя
Вдруг изменилась:
Школы еврейские
Всюду закрылись.

С ними – театры,
Журналы, газеты…
Тюрем страшнее
Духовное гетто.

Началось снова
Евреев гоненье.
Муж, «враг народа»,
Пропал в заключенье.

В ссылку тебя
Увозили ночами.
Муза твоя потеряла
Там память…

Рива Балясная,
Рива Балясная,
Ты же была
Поэтессой прекрасною.

Не представляю
Тебя я старухой.
Стих был твой нужен,
Как хлеба краюха.

И как глоток воды
Чистой, холодной…
Будешь ли в памяти
Жить ты народной?

Что говорить,
Если даже евреи
Книг стихотворных
Твоих не имеют.

И не читают их –
Это обида ж! –
И ни  по-русски,
И ни на идиш!

2000 год.

На фотографии вверху, молодые Рива с мужем Изей Балясным.