За гремучую доблесть в медвежий капкан

Абсолютная резкость щелчка откровенней, чем гимн.
За гремучую доблесть в медвежий капкан
ты шагаешь небрежно, и мертвый суглинок дрожит,
и ломается хрящ, отдавая зубчатую дань.
Это плата за гонор. Здесь нету ни лозунгов, ни
знаменосцев в шелках - только сизый обветренный ствол,
да налипшая хвоя щекочет прокушенный унт.
Ты искал триумфальной аркады, а выдали пасть
безымянной лощины, где ухает в темени сыч,
и пейзаж равнодушен к тому, кто пришел побеждать.

А ведь как петушился. Выхаркивал праведный гнев,
рвал нательную бязь, призывая созвездия в штат.
Оказалось, светилам плевать на масштабный размах
у небес личный график, а здесь, на земле, - бурелом
и кустарный зажим. В этой чартерной зоне зимы,
где высокий порыв прерывается лязгом тупым,
осыпается лоск. Отпадает дурацкая блажь
говорить манифестами. Ноет пробитая кость,
и становится ясно до рези в глазных яблоках:
весь твой жертвенный пыл - лишь приправа к лесному ничто,
к этой стылой тиши, что жует твою гордость, урча.

Но когда темнота пожирает очертания пней,
и мороз забивает гортань снеговой требухой,
проступает иная фактура. Не жалкий скулеж,
а смиренная ясность: железная дужка не зла.
Она держит твой шаг, как слепец держит руку вождя,
оттого что боится остаться в глухой мерзлоте.
За кипящую удаль уплачено пошлиной всклень.
Ты отныне не рыцарь, а кровная скрепа в цепи,
инвентарный объект. И когда окончательный лед
зашпаклюет зрачки, ты оценишь уловку творца:
этот жесткий капкан - лишь объятие черствой земли,
не умеющей ласковей гладить своих сыновей.
Отгрызай, если сможешь. А нет - оставайся торчать,
как нелепый флагшток, на котором полощется жизнь.