Высота 2248. Глава 11

Глава 11. О дедовщине, национальном вопросе и…

     Все понемногу привыкали к режиму дня и особенностям армейской службы. Многое казалось ненужным и даже дурацким, но солдат обязан выполнять приказы, даже если они кажутся тупыми. Гражданское неповиновение вытряхивалось из нас дополнительными занятиями по физподготовке и тактике. Если провинился один, отвечает отделение. Если «косяк» серьёзный, достаётся взводу. Если «ни в какие ворота не лезет» — отвечает рота. А потом, в зависимости от тяжести «косяка», виновник отхватывает «люлей» от сотоварищей. «Один за всех и все за одного».

     Но жизнь учила тому, что на дурацкий приказ нужно было сказать «Есть!» и сделать всё так, как нужно. Приказы типа «копать будете отсюда и до обеда» даже описывать не хочется. Поэтому выкручивались, как могли. Лишь бы не подвести подразделение и не опозориться лично. Честно скажу, первоначально присутствовал страх быть битым. В армии не действовало нормальное мужское правило «один на один». Били, как правило, толпой. Если удавалось устоять на ногах, ещё пол беды. Упавшего месили по полной.

     Страх этот исчез быстро. Если прав — бей первым. И бей так, чтобы не нанести серьёзную травму и не оставить синяков. Пусть потом кто-то докажет, что всё было именно так.

     Дедовщина, как неписанный закон в армии, присутствовала в разной степени во всех воинских частях нашей необъятной Родины. Где-то помягче, где-то пожёстче, но была. Облачаясь в разные формы психологического и физического воздействия, дедовщина регулировала и поддерживала необходимый порядок и ежедневную жизнь в каждой части, в каждом гарнизоне.

     Я никоим образом дедовщину не оправдываю. Это негативное и позорное явление появилось в Советской Армии в конце 50-х годов, когда на службу стали призывать парней с криминальным прошлым. Кто-то схлопотал себе приводы и даже уголовные статьи по малолетке, кто-то успел отсидеть срок. И вся эта «тюремная романтика» с кастовой организацией повседневной жизни перекочевала в армию. Виной всему — демографический провал послевоенного времени. В армию было некого призывать. Поэтому и решили, что весь этот блатной форс можно сбить перевоспитанием в рядах Советской Армии.

     Из поколения в поколение мальчишкам-призывникам рассказывали страшные истории о дедовщине. О том, как «деды» заставляют стирать свои портянки, отбирают еду, заставляют вместо себя ходить в наряды и караулы, гоняют в «самоволку» за спиртным и всячески издеваются над теми, кто прослужил меньше, чем они. И в этом, к сожалению, была большая доля правды. Мы даже представить не могли, насколько разный контингент мог собраться в одном месте. Городские отличались от деревенских, жители столицы от провинциалов. Интеллигенты отличались от работяг, работяги от колхозников. Мы отличались по семейному достатку, национальности, вероисповеданию, нормам морали и многим другим, невидимым глазу, признакам. И Советская Армия должна была стереть все эти грани, подогнать несостыковки, подчистить шероховатости и сформировать из нас полноценный воинский коллектив.

     Через эти «ломку и подгонку» надо было пройти всем без исключения. Иначе настоящим солдатом не стать. На «гражданке» этого не получится. Естественно, что каждый воспринимал это воспитание по-своему. Всё зависело от характера, силы духа и воли. То, что было заложено в человеке изначально, проявлялось в армейской среде во всей красе. Хорошие качества улучшались, плохие — проявлялись и усугублялись. Утаить это было невозможно. Как и невозможно поверить в то, что армия способна сделать из труса или подонка настоящего человека.

     Для того, чтобы соблюсти правило «Живи по уставу — завоюешь честь и славу», нужно быть бездушным оловянным солдатиком, беспрекословно выполняющим приказы. Солдатиком без души, без совести, без эмоций, без желаний. И офицеры должны быть такими же. Такая служба в моей голове представлялась кинохроникой первых лет нацистской Германии, где солдаты вермахта с каменными лицами, маршируют идеально ровными коробками мимо трибуны с фюрером. Служить именно так не хотел никто. Поэтому и смирялись с дедовщиной.

     В нашем батальоне был разношёрстный национальный состав. В солнечный город Якутск собрали русских, украинцев, белорусов, мордву, удмуртов, тувинцев, эвенков, якутов, дагестанцев, кабардинцев, азербайджанцев, грузин, армян, узбеков, таджиков… Если кого-то забыл, пусть не обижаются. Вспомню по мере повествования. Практически весь Советский Союз в одной воинской части.

     Самыми тихими и покладистыми оказались узбеки. Они были в основном из села и, вместе с представителями народов Кавказа и таджиками, составляли костяк двух рот, обеспечивающих несение караульной службы.

     Большинство узбеков оказались верующими. Каким-то образом им даже разрешили утром и вечером молиться в спортзале. Тихо, чтобы никто не видел. Служили они добросовестно, без нареканий.

     Самыми буйными и агрессивными были азербайджанцы. В батальоне их было человек девяносто. Сначала их раскидали понемногу по всем ротам. Но затем собрали в шестую роту, которую мы между собой называли «дикой дивизией».

     Чем от других отличались эти бойцы? Во-первых, очень громкой речью на родном языке. В подразделении было принято говорить только по-русски. Говорить на своём языке никто не запрещал. Говорите, пожалуйста, общаясь с земляком. Спокойно и тихо. Но когда это происходит в казарме, громко и двусмысленно, когда на тебя показывают пальцем, что-то говорят на непонятном языке и смеются, это выводит из себя. И большинство конфликтов с азербайджанцами возникало именно на этой почве.

     Если дело доходило до драки, то с азербайджанской стороны в ней принимали участие все без исключения. 10—15 человек могли метелить одного с особой жестокостью. Они не боялись даже уголовной ответственности. По части ходили слухи, что особо борзые и наглые откупались, привозя в военную прокуратуру крупные денежные суммы. От этого они вели себя ещё наглее.

     Очень нехорошей чертой у них была высокомерная и оскорбительная манера разговора. Чуть что не так, слышишь в ответ: «Э! Ты чё? Я твою маму **ал! Твою сестру **ал! Весь твой род **ал!» Выдержать такое нормальный молодой мужчина не мог. И в казарме начиналось настоящее побоище с переворачиванием кроватей, порванной формой и разбитыми физиономиями.

     После таких столкновений весь батальон «погибал на плацу». Вместо нормальных занятий после завтрака, обеда и ужина была многочасовая, изнурительная строевая подготовка. Поэтому и собрали всех азербайджанцев в одну «дикую дивизию». После этого массовых драк не было. Редкие стычки. Поодиночке они по территории части никогда не ходили. Минимум 3—5 человек. И всегда искали повода к кому-то придраться.

     При всём уважении к азербайджанскому народу отмечу, что некоторые из «воинов» занимались поборами. В день получения денежного довольствия он прямо-таки охотились за молодыми солдатами, зажимая их в укромных уголках и отнимая деньги.

     О денежном довольствии: рядовой получал 7 рублей, ефрейтор — 9, младший сержант — 11, сержант — 14, старший сержант — 17 рублей. Дослужившего до звания старшины в своей части я не видел.

     Что можно было купить на это довольствие? Пачка сигарет «Памир» (в народе — «нищий в горах») стоила 8 копеек. Болгарские сигареты с фильтром — 50 копеек. Большинство солдат тратило эти деньги на сладости. Обыкновенная карамель стала для каждого из нас настоящим лакомством. Ну и, если «за успехи в боевой и политической подготовке», каким-то чудом получишь увольнение, то деньги шли на походы в кино или в парк культуры и отдыха. Это на первом году службы. А на втором году матереющих солдат всё больше тянуло потратить денежное довольствие на спиртное.

     Часть у нас была интересна своим устройством. В её состав входили инженерная, автомобильная, мотострелковая, комендантская части и часть военно-космических сил, в которой служили только прапорщики и офицеры. Поэтому один номер части скрывал в себе пять других номеров. Вот так «засекретили» объект ВК/БВК «Вега», который строился и вводился в эксплуатацию поэтапно. Объект должен был осуществлять слежение за вражескими спутниками и баллистическими ракетами. Подписку о неразглашении с нас взяли, но в английском радиоспектакле про шпионов прозвучала такая фраза: «Русские построили под Якутском объект „Вега“ для слежения за нашими спутниками». Мы поняли, что наши потенциальные враги всё про нас уже знают. Во время перестройки мы пытались со всеми задружиться, но у «партнёров» были свои планы в отношении нашей страны. Это выяснилось гораздо позже. Язык, как положено, держали за зубами.

     Через несколько дней после принятия Присяги меня вызвали в штаб к особисту. Обычно такие вызовы ничего хорошего не предвещали. Разговоры с особистом «по душам» — попытка склонить солдата к сотрудничеству. Попросту — к стукачеству.

     Собрался и к назначенному времени пришёл в штаб. Узнал номер кабинета, поднялся на второй этаж и присел на стул рядом с дверями. Предчувствия были нехорошие. В голове роились мысли о том, каким образом я могу обосновать своё нежелание «сотрудничать» с особым отделом. Быть «стукачом» в армии позорно. Как не пытаются особисты утаить своих «агентов» — шила в мешке не утаишь. А служить ещё — о-го-го!!!

     Ровно в 11.00 дверь кабинета открылась. Вышел рослый, подтянутый капитан и, кивнув головой, спросил:

     — Кованов?
     — Так точно! Рядовой Кованов. Вторая рота.

     Капитан молча указал на стул. Я сел после него. Так положено по уставу. Он взял тоненькую папку, развязал ленточки и стал читать документы. Когда я увидел корочки «КМС по альпинизму», понял, особист читает моё личное дело. Читал долго. Напряжение нарастало. Потом выдохнул, наконец:

     — Ну, что, солдат. Как служить думаем?
     — Хорошо.
     — Я не совсем о том. У вас хорошая характеристика. Командование роты о вас хорошо отзывается. Смотрю и альпинист, и парашютист. Как-то расти в военной сфере не планируете?
     — Если вы о военном училище, товарищ капитан, то желание стать офицером отбили ещё в военкомате…
     — Это как?
     — В десятом классе полдня мариновали в тире военкомата, требовали подписать согласие на поступление в инженерное училище.
     — А чем вам не нравятся инженерные войска?
     — Они не девушка, чтобы нравиться — неожиданно сорвалось с языка — Я мечтал служить в морской пехоте, а попал на службу сюда. Я, конечно, никого в этом обвинять не могу и не собираюсь. Так сложились обстоятельства.
     — А обстоятельства, значит, можно обвинять?! — повысил голос капитан и встал. Я встал вместе с ним, понимая, что ляпнул не то.    
     — Обстоятельством считаю погоду, по причине которой задержался рейс из Владивостока. За моей командой вовремя не приехали. И команду здоровых пацанов распределили туда, где не хватало личного состава. Морская пехота потеряла хороших бойцов. А наша часть их приобрела — выкрутился я.

     Капитан улыбнулся, жестом предложил сесть. Поправив портупею, сел сам.

     — Спасибо за честность. И за смелость. Обычно в моём кабинете у солдат коленки начинают дрожать.
     — Если бы я в чём-то был виноват, может и дрожали бы. Вины за собой не чувствую. Не за что дрожать.

     Капитан расхохотался. Собрал мои документы в папку и аккуратно завязал бантик на ней.

     — Теперь серьёзно. Речь пойдёт о переводе вас в штаб в/ч*****. Там совершенно иной режим секретности. Работают гражданские люди. И военные под видом гражданских. Ваша задача будет состоять в обеспечении телефонной связи между отдельными подразделениями, а так же с командованием округа и частями ВКС СССР. Естественно, никаких разговоров с сослуживцами о службе. Никаких фамилий и должностей. Никаких упоминаний о службе в данной части в письмах родственникам. Одно слово может погубить вашу жизнь. Срок за разглашение государственной тайны серьёзный. Готовы к такой службе?
     — Готов! — не раздумывая, ответил я.
     — Если хорошо проявите себя на службе, появится возможность получить специальное образование в школе прапорщиков. После полугода обучения станете специалистом военно-космических сил. Соответственно и зарплата будет с северными надбавками, и льготы, и другие привилегии. А там, если надумаете, можно и в военное училище вне конкурса…
     — Служить Родине готов в любом месте, товарищ капитан. Если я пригоден для такой службы, буду считать это честью для себя. А по поводу школы прапорщиков… Я ещё толком не понял, как сложится моя срочная служба. Если есть время подумать, я подумаю.
     — Я вас не тороплю. Внимательно прочтите вот этот документ и подпишите.

     Документ был напечатан на машинке на трёх листах. Я пытался читать, но от волнения буквы плясали в глазах и никак не хотели складываться в осмысленные предложения. Расписываясь под документом о неразглашении государственной тайны, я понимал что подписываю приговор самому себе. Махнул подпись и дату. Будь что будет!
     Капитан снова развязал бантик на моей папке, вложил в неё документ и снова аккуратно завязал.

     — Не смею вас задерживать. Завтра в 10.00. вам нужно быть в штабе ВКС на докладе у комбата. Вы, надеюсь, понимаете, что моё пристальное внимание за вами будет неослабным.
     — Так точно! Всё понимаю, товарищ капитан. Разрешите идти?
     — Идите.

     Из кабинета особиста я вышел на дрожащих ногах. Выйдя на крыльцо, поглубже вздохнул и сказал вслух: «Будь что будет!»

     Вернулся в расположении роты. На крыльце столкнулся с замполитом капитаном Коробковым.

     — Ну, что? Как прошёл разговор?
     — Всё нормально, товарищ капитан.
     — Значит, в штабе служить будешь?
     — Так точно.

     Замполит протянул мне руку. Я пожал её, понимая, что офицеры в курсе всего происходящего.
     В роте все дружно смотрели по телевизору заседание народных депутатов. Так было положено. Солдат должен быть в курсе происходящих событий в стране. Я сел на скамейку, погружённый в свои мысли.

      Через пару минут ко мне подошёл наш замкомвзвода и, хлопнув по плечу, весело спросил:

     — Ну, чё? В «стукачи» записался?

     Я дёрнул плечом, стряхнув его руку, зло посмотрел на него и ответил:

     — Стукачом не был и не буду.
     — А чего тебя особист к себе дёргал? К нему просто так не вызывают. Ссучился что ли?
     — А ты за свои слова ответишь, сержант?
     — А чего такого я сказал? — повысил голос замкомвзвода — Был у особиста, значит, стукач!

     Он стал озираться по сторонам, пытаясь привлечь внимание к разговору. Так он искал поддержки со стороны старослужащих и пытался представить меня перед сослуживцами в негативном свете.

     — За слова свои ответишь, сержант? — во весь голос сказал я, отвлекая солдат от телевизора.
     — Чё за базар? — оживился кто-то из «дедушек Советской Армии» — Это кто тут мешает личному составу политически подковываться, а дедушке отдыхать?
     — Да, вот… — залепетал замкомвзвода — Душара у особиста был. Теперь при нём лишнего слова не сказать.

     Чувствую, что от злости краснею и сжимаю кулаки. А бить нельзя. «Замок» отслужил год. Дедушки за него впишутся, как нефиг делать.

     Дедушка Советской Армии нехотя встал с кровати. Раздетый по пояс, поигрывая мышцами, он пошёл по «взлётке» в нашу сторону, дабы посмотреть на меня и выкатить свои претензии.

     — Этот что ли? — кивнул в мою сторону.
     — Ага! — как трусливый Табаки залепетал «замок».
     — Стукачок?
     — Нет! — громко отвечаю ему.
     — А что у особиста делал?
     — Не имею права разглашать.
     — А если я из тебя выбью это право вместе с мозгами?
     — Попробуй…

     В этот момент в роту зашёл Коробков.

     — Все сели по местам! Товарищ старший сержант, почему нарушаете форму одежды?
     — После караула отдыхаю, — смутился «дедушка».
     — Вот и отдыхай. Так! Для твердолобых: рядовой Кованов с завтрашнего дня переходит на службу в штаб. Он не стукач! Узнаю, кто будет придираться — башку оторву самолично. Всем ясно?! Повторять не надо?!
     — Ясно… — ответила рота нестройным хором.

     «Пронесло», — подумал я и мысленно поблагодарил замполита за своевременное появление в казарме.

     После обеда планировал собрать свои вещи и подготовиться к переходу на новое место службы. Около курилки кто-то из ребят сказал мне: «Саня, земляки попросили тебя подойти. Они там, на крыше нового гаража посылку делить будут».

     От казармы до гаража было метров сто пятьдесят. В полчаса послеобеденного отдыха уложусь. Ничего не подозревая, отправился в путь. Забрался на плоскую крышу по пожарной лестнице. Земляков с посылкой я там не увидел. Шестеро азербайджанцев стояли примерно в центре, дожидаясь меня.

     Сделал два шага от края крыши и огляделся. Тут и там валялись обрезанные куски арматуры. Так. На всякий случай.

     — Что хотели? — спрашиваю.
     — Э! Иди сюда!
     — Что хотели?
     — Э! Чё, не понял? Иди сюда! — задирался один из них. Остальные стали обходить с двух сторон. Тактика известная. Дать себя окружить никак нельзя.
     — Э! Дух! Дедушка говорит, иди сюда! Дедушка не уважаешь?
     — Что хотели?
     — Ты стукач? Отвечать будешь?
     — Не стукач. За базар отвечу. Иди сюда, дедушка!

    Дедушка что-то сказал по-азербайджански своим товарищам. По жестам я понял, что он дал им команду «Фас!»
     Хватаю полутораметровый обрезок арматуры и начинаю «восьмёрочку» выписывать. Иду на них и ору во всю глотку: «Прыгайте, суки!!! Убивать буду!!!»

     С криками: «Ты чё, балной? Сапсем балной?» шестёрка десантируется с трёхметровой высоты в кучи песка и разбегается.
     Спускаюсь вниз и думаю: «Пусть расскажут землякам, что я больной на всю голову. Может, бояться будут». И возвращаюсь в расположение роты.

     Вечером, перед отбоем, выгладил форму, подшился, начистил сапоги и бляху на ремне. К новой службе готов!