Тридцать километров тишины

Когда гоняешь на доске под парусом по разным морям, происходит множество историй. Одни забываются сразу, как только стихает ветер, другие остаются с тобой навсегда, прорастая в память солёными брызгами и шумом волн. История, которую я хочу рассказать, случилась на Азовском море, в месте, которое для всех, кто хоть раз держал в руках парус, стало почти легендарным, – Должанская коса.

В начале двухтысячных она простиралась в море на добрых десять километров, а дальше, словно каменная дорога, уходили ещё на двадцать мытые острова. Тогда казалось, что им нет конца. И самым удивительным было гнать под парусом вдоль этой бесконечной цепи, когда вокруг – только небо, вода, бакланы и дельфины. Ты остаёшься один на один с ветром и морем, и где-то на грани скорости и равновесия приходит это странное чувство полного единения со стихией, когда ты перестаёшь быть чужим в этом мире пены и солёного ветра.

В то лето я катался на оборудовании, которое сейчас назвали бы старьём. Доска Starboard – надёжная, но тяжёлая; мачты не карбоновые, а из стеклопластика – тяжёлые и чёртовски хрупкие. На такой технике особенно остро чувствуешь каждое движение ветра, каждое колебание воды. Но тогда мне казалось, что это не ограничение, а вызов.

Я гнал на огромной скорости между островами, когда уже за третьим островом берег пропал из виду окончательно. Вокруг – только вода и низкие песчаные полосы земли, уходящие в белёсую дымку. Ветер был хороший, ровный, доска летела как стрела, и я чувствовал себя дельфином, покорившим море.

А потом случилось то, что случается, когда слишком уверен в себе.

Между островами есть одна коварная штука – мелководье. С виду вода тёмная, глубокая, а на деле – тридцать-сорок сантиметров песка под килем. Когда несёшься на скорости, разглядеть это почти невозможно. Киль у моей доски уходил в воду на добрых шестьдесят сантиметров. И вот я врубился килем в этот песчаный барьер.

Дальше помню смазанно: рывок, хруст, нелепое ощущение, что земля вдруг оказалась прямо под ногами, а потом долгий, бесконечный полёт кубарем по воде. Мачта сломалась, парус хлопнул по волнам, и я остался один, без снаряги, в тридцати километрах от берега.

Если вода – твоя родная стихия, то страшно там никогда не бывает. Я знал, что рядом острова. Целая цепочка маленьких песчаных кусочков суши, на каждом из которых можно отдохнуть, перевести дух и двигаться дальше. Единственная проблема – протоки между ними. Шириной они бывают с километр, а то и больше, и в них такое течение, что не каждый катер справится. Но я знал: если не бороться с ним, а просто плыть, принимая его силу, оно само отпустит.

Я разобрал обломки мачты, свернул парус, привязал всё к доске и, не торопясь, побрёл по мелководью к ближайшему острову. Вода была тёплой, солнечной, волны – невысокими: море словно извинялось за подставу. И вдруг я поймал себя на том, что мне хорошо. Здесь, посреди моря, с поломанным снаряжением, на полпути к краю земли. Странное чувство свободы разливалось по телу, и я улыбался, шагая по дну.

Вокруг была красота, которую невозможно передать словами. Солнце дробилось на тысячу золотых зайчиков на гребнях маленьких волн, ветерок шевелил воду, делая её живой. А на каждом острове – гнездовья бакланов. Тысячи этих чёрных птиц с длинными шеями сидели на песке, высиживая птенцов. Они рыли в песке неглубокие ямки, укладывали туда яйца и смотрели на мир с таким достоинством, будто это они правили этими землями. Птенцы копошились рядом: неуклюжие, серые, с нелепыми раздутыми зобиками. Я проходил мимо, и они на мгновение замирали, а потом снова начинали свою вечную суету.

Я думал тогда: тут можно жить неделями. Птичьи яйца, рыба, которая плещется на мелководье, – пиленгас, завезённый когда-то с Дальнего Востока и прижившийся в этих водах. Крупные экземпляры длиной с полчеловека ходили у самого берега, их тёмные спины вспарывали воду, и это было завораживающе. А иногда рядом появлялись дельфины – азовские, поменьше черноморских, но такие же грациозные и живые.

На самом дальнем острове я задержался. Лёг на песок, подставил лицо солнцу и смотрел, как бакланы кружат над водой. Там не было ни души – только ветер, птицы и я. Мы поговорили: точнее, я говорил, а они слушали, косясь на меня блестящими чёрными глазами. Потом я пошёл дальше.

Самое сложное началось, когда я подошёл к протоке. Километра два открытой воды, и течение –  сильное, перпендикулярное островам. Я знал, что самое страшное сейчас – это паника. На воде она убивает быстрее, чем волны или холод. Если человек начинает бороться с течением, барахтаться, кричать — силы уходят за минуты, и тогда даже пять метров до берега становятся бесконечностью.

Я не раз спасал людей в таких ситуациях. Помню мужика, который стоял на песчаной отмели в пяти метрах от берега, а течение начало его уносить. Он запаниковал, судорожно забил руками, и у него сдало сердце. Он вдруг стал слабым, беспомощным, его начало затягивать. Я подхватил его, вытащил, а он только повторял: «Слабость, не могу, море уносит». Вот так и тонут – не от того, что не умеют плавать, а от того, что теряют контроль над собой.

Я вошёл в воду, держа доску под рукой, и поплыл. Течение тут же подхватило меня, понесло вбок, в открытое море. Но я знал: нужно просто плыть перпендикулярно, не сопротивляясь, а принимая его силу. Оно утягивало меня, с каждой секундой всё дальше от острова, и вода вокруг казалась бездонной. Но я держал направление, спокойно работал руками и ногами, и через минуту течение начало ослабевать. Ещё через минуту я уже плыл в спокойной воде, и ничто не мешало мне двигаться к следующему острову. Я делал остановки – ложился на доску или просто на спину, смотрел в небо и отдыхал, покачиваясь на мелкой волне.

Так я добрался до второго острова. Вышел на песок, поздоровался с бакланами, лёг и просто лежал, чувствуя, как песок греет спину. Пиленгас плескался рядом, дельфины прошли где-то недалеко – я видел их тёмные тени в прозрачной воде. Всё было спокойно. Всё было так, как должно быть.

После отдыха я двинулся дальше. Островов становилось меньше, они становились длиннее, и наконец я увидел тот самый – десятикилометровый, уже соединённый с Должанской косой. Вдоль него по воде скользили доски других серферов, кайтеров. Я уже был среди своих.

Кто-то из знакомых заметил меня, и через полчаса за мной пришёл катер. Я загрузил свою поломанную мачту и порванный парус, забрался на борт и смотрел, как вода медленно отдаляет от меня острова. Они становились всё меньше, растворялись в дымке, и я вдруг понял, что это приключение, несмотря на всю его экстремальность, было подарком.

Я получил главное – не скорость, не экстрим, а минуты полного единства с морем. Минуты, когда ты перестаёшь быть человеком, ищешь спасения и борьбы, а просто становишься частью стихии. Тогда даже поломанная мачта – не катастрофа, а повод остановиться и увидеть то, что вечно пропускаешь на высокой скорости.

Вот такие моменты бывают в жизни. Главное – принимать всё, что происходит, и получать удовольствие. Даже когда кажется, что всё пошло не по плану. Особенно когда всё пошло не по плану.