Печать Нефилима...

***

НЕКРОМОНГЕРЫ · ПЕЧАТЬ НЕФИЛИМА

Мистическая новелла

***

Зал старинного особняка тонул в вязком, багровом полумраке. Здесь всё было выстроено как декорация к изысканному декадентскому спектаклю: тяжелые портьеры из черного бархата, канделябры с оплывшим воском, тусклое фамильное серебро и полированные черепа на полках красного дерева.


Они называли свой орден «Некромонгерами» — эстеты угасания, проповедники благородного тлена. Мир по ту сторону витражных стрельчатых окон они давно списали в утиль, объявив живых людей слепыми червями, а единственным высшим искусством — смакование собственного распада.


В глубоком кресле с высокой резной спинкой восседала Нимфелия. Бледная, с тонкими запястьями, затянутая в паутину траурного кружева. В её пальцах застыла крошечная фарфоровая чашечка с позолотой, в которой давно остыл чёрный чай. Её взгляд был устремлён в никуда — застывшая маска королевы склепа, бесконечно уставшей от бытия.


Перед камином, картинно заломив бровь, расхаживал Михаэль Даркер.


Его облик кричал о неприкаянной инфернальности: бархатный фрак цвета запекшейся крови, кружевное жабо, массивные перстни с воронёной гравировкой. В руках он держал тетрадь в сафьяновой коже и декламировал своё свежее чтиво — вязкое, готическое, сочащееся могильным холодом:

— «...И плоть разверзнется, лаская хладный мрамор, где черви пьют остатки наших слёз...» — Михаэль сладострастно понизил голос до замогильного шепота, вскинув тонкую руку к сводам потолка. — «Abyssus abyssum invocat, darling! Бездна призывает бездну. Смерть — единственный безупречный архитектор. Жизнь вульгарна, она суетится и потеет. Истинное величие — в некрополе, в точке абсолютного покоя, куда мы ведём наши души. Mors vincit omnia...»


Нимфелия прикрыла глаза, томно кивнув:

— Да, Михаэль... Печаль и смерть прошиты в мироздании как вводный модуль. Шашлык, костёр, луна и вечер — всё пахнет скорой тризной...


ЩЁЛК.

Звук был сухим, отчётливым и совершенно чужим. Словно в тишине склепа взвели курок армейского кольта.


Пламя в массивном гранитном камине вдруг перестало трещать. Языки огня не погасли — они замерли, вытянулись в струны и налились густой, слепящей ультрамариновой синевой. Воздух в зале мгновенно сгустился так, что у Михаэля заложило уши, как при резком падении в глубокую шахту.


Из глубины топки, прямо сквозь раскалённые добела базальтовые угли, неспешно проступил силуэт.


Михаэль поперхнулся латынью. Тетрадь в сафьяновом переплёте выскользнула из ослабевших пальцев и шлёпнулась на ковёр. Нимфелия вжалась в спинку кресла, до боли стиснув тонкую ручку чашки.


В чреве камина, прямо на пылающем кострище, сидел Мужчина.


На нём не было ни балахонов, ни цепей. Простая, выцветшая до пепельного оттенка рубашка из плотной ткани с закатанными по локоть рукавами, старые джинсы и тяжелые дорожные ботинки, припорошенные пылью далёких трактов. Но от самых его плеч исходило тяжелое, преломляющее пространство марево первозданной мощи.


А главное — глаза.


Они горели ровным, густым, расплавленным янтарём. Дикий, нечеловеческий золотой огонь древнего Нефилима — дитя Неба и Земли, первородного исполина, в чьей крови ярость падших звезд была сплавлена с непоколебимой тяжестью земных недр.


Нефилим не обращал на них внимания.


Он неторопливо достал из нагрудного кармана старинный, потёртый портсигар из тёмного чугуна. Открыл его с глухим, смачным щелчком. Внутри ровными рядами лежал отборный, влажный табак цвета чернослива и пачка тончайшей папиросной бумаги.


Мужчина зачерпнул щепоть табака. Зал наполнился плотным, пьянящим ароматом дикой вишни, дубовой коры и терпкой степной полыни. Длинными, огрубевшими от вечной работы пальцами, совершенно не боящимися адского жара углей, Он начал театрально и филигранно скручивать самокрутку. Бумага тихо шуршала под его подушечками. Огонь камина послушно огибал его ладони, словно ласковый домашний кот.


— Who... who the hell are you?! — сорвался на петушиный фальцет Михаэль, пятясь к стене и натыкаясь бедром на столик с подсвечником. Маска инфернального денди треснула, обнажив мелкого, перепуганного паяца. — Это чья-то дурная шутка?! Частная территория! Vade retro...


Нефилим с янтарными глазами даже не поднял брови. Он аккуратно провёл языком по краю бумаги, запечатывая идеальный шов самокрутки, огладил её и лишь затем поднял свой сокрушительный взор на дрожащего поэта.


Воздух дрогнул от неслышного басового гула.


— «Бездна призывает бездну»? — голос Нефилима звучал не громко, но от каждого слова звенел хрусталь в канделябрах, а пол под ногами вибрировал, словно пробуждался спавший вулкан. — Ты цитируешь сорок первый псалом, сопляк, даже не понимая, чьё имя зовёшь своими накрахмаленными губами.


Он усмехнулся — без злобы, с бесконечной, тысячелетней усталостью:

— Преисподняя и Аваддон не насыщаются, говорит Писание. Так же ненасытны и глаза человеческие. Вы нацепили траурный бархат, накупили черепов на блошином рынке и возомнили себя жрецами мрака? Вы наплодили кладбищенских рифм и упиваетесь разложением, называя это «эстетикой»?


Янтарный огонь в его зрачках вспыхнул ослепительно, просвечивая полумрак зала до самого основания:

— Зачем ты так долго жил, если так упиваешься смертью?!


И главный вопрос, мальчик, за который с тебя спросит каждая горсть этой земли, когда твой напыщенный прах смешают с навозом:

Зачем ты топтал эту землю, если так и не посмел ЛЮБИТЬ?!


Михаэля буквально прижало спиной к стене. Дыхание перехватило. От взгляда Нефилима трещали кости, а дешёвая мистика его стихов казалась теперь жалким лепетом испуганного ребёнка, решившего поиграть со спичками на пороге ядерного реактора.


Нефилим перевёл взгляд на девушку в кресле:

— А ты, Нимфелия... Бедная замерзшая птица. Сидишь в пепле, считаешь могилы ушедших собак и прячешься за призраки предков, лишь бы не пустить в сердце живое тепло. Ты думаешь, смерть — это щит от боли? Смерть — это жатва. А тот, кто не сеял любви, пожнёт лишь пустоту.


Мужчина сунул самокрутку в угол рта.


Из кармана джинсов он извлек массивную латунную зажигалку времён Первой мировой. Чиркнул колесом.


Крупный, дымный сноп искр вырвался наружу, запахло кремнем и бензином. Нефилим поднёс пляшущий огонёк к самокрутке, прищурился одним глазом — тем самым ледяным, не знающим пощады прищуром бывалого ковбоя из рекламы Marlboro, стоящего на краю бездны, — и сделал глубокую, жадную затяжку.


Кончик самокрутки полыхнул алым рубином.


Нефилим поднял взгляд на завороженную, парализованную животным страхом парочку. Уголок его рта тронула насмешливая, прощальная улыбка.


Он набрал полную грудь дыма и резко, мощно выдохнул прямо на них гигантский, непроницаемый, вращающийся клубок сизого полынного тумана.


— Живите, дураки, — глухо донеслось из пелены. — Пока вам позволено...


БАХ!

Звук схлопнувшегося вакуума ударил по барабанным перепонкам, как артиллерийский залп.



Михаэль с диким хрипом выгнулся дугой и распахнул глаза.


Он стоял на коленях на полу. Руки судорожно скребли... обычный ворсистый ковёр.


Никакого готического замка. Никаких стрельчатых окон и черепов.
Простая, тихая комната. В камине из обычного светлого кирпича мирно потрескивали берёзовые поленья, выбрасывая в полумрак уютные оранжевые отсветы.


На диване, сжавшись в комок и спрятав лицо в ладонях, мелко вздрагивала его спутница. В простом вязаном свитере, без всяких корсетов и кружев.


А прямо перед камином, перегородив им путь к очагу, лежала крупная взрослая немецкая овчарка.


Услышав хрип Михаэля, собака медленно повернула голову.


Её глаза... В них не было тупой покорности домашнего зверя. Это были древние, бездонные, спокойные янтарно-золотые очи. В них жил тот самый предвечный Собачий Бог — немой страж порога, свидетель Неба, хранитель жизни, который видит человека насквозь и прощает ему его жалкую земную глупость.


Пёс посмотрел на Михаэля в упор, шумно вздохнул, выпустив из ноздрей две струйки пара, и положил морду обратно на лапы.


Михаэль попытался подняться, но рухнул обратно на четвереньки.


Всё его тело колотила крупная, неуправляемая дрожь. Кожа от пяток до макушки покрылась ледяными, колючими мурашками. По позвоночнику под шелковой рубашкой ручьем струился холодный, липкий пот, а волосы на затылке и предплечьях стояли буквально дыбом от чудовищного заряда статического электричества, оставшегося после разорванного сна.


И тут пространство посреди комнаты дрогнуло во второй раз.


Прямо в воздухе — на высоте человеческой груди, между камином и журнальным столиком — заклубилась сизая воронка. Из абсолютной пустоты, из ниоткуда соткался плотный лист грубой, словно обожжённой по краям льняной бумаги.


Он висел, не падая, паря вопреки законам земного притяжения.


Внезапно по чистому полотну листа побежали ослепительные золотисто-огненные искры. Они взрезали бумагу, вспыхивая живым, яростным пламенем, складываясь в чеканные строки древнего полуустава. Буквы горели янтарем, обжигая сетчатку глаз, и на глазах у онемевших людей остывали, намертво застывая глубокой, матовой, бархатистой чернотой древесного угля.


Когда последняя искра погасла, лист плавно опустился на столешницу прямо перед онемевшим Михаэлем.


Дрожащими, мокрыми пальцами он подполз ближе и прочитал:


ПЕЧАТЬ НЕФИЛИМА

***

Вы вечно примеряли траурные маски...
Так страстно смаковали мёртвые слова...
Пока вам Жизнь плела Земные сказки...
Там где Любовь Небесная жива...

На что вам смерть? Дешёвая бравада...
Пристанище для брошенных надежд...
Когда низвергнется космическая лава...
Исчезнет тленный блеск ветхих одежд...

В Абсолютном Ноле нет дыхания силы...
Нет в серой золе света белого дня...
Жизнь пламя алое в сердца вложила...
И крылья белоснежные как парус корабля...

Сними печальный саван пустоты...
Восстань из гроба выдуманных бед...
Там, где Природа ищет Мира высоты...
Там смерти нет... Живите! Смерти нет...

***

Михаэль отпрянул, не смея коснуться обугленного края.


Воздух в тёплой комнате был пропитан насквозь. Не сном. Не фантазией.


Тонким, невыветриваемым шлейфом над камином стоял физически плотный, священный и грозный аромат:

Едкий, удушливый чад жжёной адской серы...

намертво сплавленный с леденящим кровь, кристальным благоуханием монастырского ладана

и терпкой, горьковатой ноткой дикого степного табака...

***