По воле случая Баллада о любви

...Кареглазая блондинка малых лет.
Усердно туфелькой царапала паркет.
Никто не смел её за это порицать,
Остановить, прикрикнуть, наказать.
Разбаловали все любимое дитя...
Ведь в те года, когда её, шутя,
Носила мать — в тревоге и в слезах —
Она едва не превратилась в прах.
Над миром плыл тогда густой туман.
В глуши заброшенных и старых стран
Сидела барыня у темного окна.
Была служанка в комнате одна:
Свечу к свече усердно подносила,
Но мыслями где-то далеко ходила.
Да обернулась на беду, да не туда...
И в дом мгновенно ворвалась беда.
Упало пламя. Шёлк в секунду вспыхнул весь!
Служанка в панике, забыв про долг и честь,
Кричала в ужасе. А я, теряя разум,
Сорвал тяжелый бархат со стола...
Сгорела б барыня дотла и разом,
Когда бы скатерть ту минуту не спасла.
Не помню точно, как всё получилось,
Облек её, и пламя потушилось.
— Агафья! Уж пора нам почивать!
Готовьте Софочке немедленно кровать!
— Ах, матушка, а мне бы перед сном
Испить парного молока с медком...
— Агафья, молока скорей подай!
Поторопись, не стой и не зевай!
А Софочка заметно подросла,
На радость всем игрива и мила.
И видится — не по годам строптива,
В свои семнадцать слишком говорлива.
Золотистые кудряшки поправляет,
Кокетничает, глазками стреляет,
Посматривая тайно на меня,
Как будто в бездну чудную маня.
Что за смятенье? Что за дивный бес?
Как будто в мире краше нет невест!
Но ведь мала она, совсем ещё мала...
О Господи! Неужто расцвела
В ней страсть, и сердце девичье открылось?
Стоял Кирилл, в углу объят тоской.
— А что вы, сударь, потеряли свой покой?
Ни слова даже вслух не проронили...
Какие вести из именья получили?
— Ах, матушка... ведь маменька моя
Скончалась... сиротою стал вдруг я.
— Как так? Какая хворь её разбила?
— Намедни оступилась... и могила...
— Расшибла голову о каменный паркет,
И вот её уж больше с нами нет...
Какие только ни звались врачи,
Но медицина пред судьбой молчит.
Она так много сделать не успела,
И за два дня свечою прогорела...
— Крепитесь, сударь, всё во власти Бога.
У каждого из нас своя дорога,
Мы все спешим, как будто впопыхах,
Забыв про душу и смиренный страх,
Боимся, что чего-то не успеем,
И сил своих ни капли не жалеем.
Ах, Софья! Перестань меня томить!
Тебя ль я буду целый век просить?
Сейчас же с гостем вежливо простись
И в спальню поскорее удались!
И Софья к барыне неслышно подошла,
Родную мать покорно обняла,
Но не сводила глаз с Кирилла снова...
«Красавица, что взгляд не оторвать...»
— Прощайте, сударь, я иду в кровать.
— Вот, сударь, слышите? И как себя ведём?
Откуда это в ней — мы не поймём.
Невежественны, право, и манеры,
Уж мы не знаем, что нам с нею делать!
— Сударыня, да это лишь каприз,
И голосок её, как майский бриз, игрист...
Она чиста, мила, как некий гений!
Пройдёт лишь год — и будет верх творений!
— Кирилл, любезны вы и так почтенны,
Да только это слово — «совершенна»...
Боюсь, у Софьи за год, да и за два...
Ох, разболелась сильно голова!
Пожалуй, мне придётся вас покинуть,
А вы присядьте, милый мой, к камину.
Артёмка, думаю, уже вот-вот вернётся,
Надеюсь, он сегодня не напьётся...
Был увлечён, как, впрочем, не впервые,
А девицы развратные такие!
Они мальчишку, скрыв свои намерения,
Толкают дерзко в бездну, в искушения.
Задумчиво Кирилл присел к камину,
Взял в руки он сухую, тонкую лучину,
Она в огне мгновенно загорелась
И хрупким пеплом в бездне разлетелась...
Вдруг с грохотом в гостиную вбежал Артём:
— Так вот кто посетил мой скромный дом!
А мне Агафья у дверей пищит:
«В гостиной, посмотрите, кто сидит!
»Дружище, да каким же, право, ветром?
Ведь мы не виделись с тобою, верно,
Годков, пожалуй, долгих уже семь?
А ты и не изменился ведь совсем!
Дружище, не поверишь, как я рад!
Ну, как стоит наш невский Петроград?
Зачем приехал? Как твои дела?
Слыхал я, матушка твоя... ушла?
— Сочувствую, дружище, и скорблю,
Всем сердцем разделяю боль твою.
— Да, мой Артём, спасибо за слова...
Она пакет тебе передала.
Перед кончиной вдруг заговорила
И этот свёрток передать просила.
— Агафья! Принеси-ка нам вина,
Сударыню помянем: как она
Была приветлива со мной всегда,
Не поднимая тона никогда...
Неспешно развернув былой пакет,
Что пролежал уже немало лет,
Артём письмо читал, не отрываясь,
И бледным ликом на глазах меняясь:
«Мой милый мальчик! Я спешу сказать...
За все те годы, что растила мать,
Я ей пред Богом за тебя горда,
Но скрыть обман не в силах навсегда.
Всю правду рассказать теперь должна:
Она тебе — не родная она!
Мне было лишь семнадцать, так случилось,
Любовь шальная в сердце закрутилась
С твоим отцом... Прости меня, сынок!
»По телу у Артёма — холодок.
Он трепетно, с дрожащими руками,
С внезапно набежавшими слезами,
Гостиную покинул не спеша...
В нём разрывалась, плакала душа.

Стоит морозный, солнечный денёк,
В рост выросли огромные сугробы,
Скукожился на ветке снегирёк...
На площади Артём обнял зазнобу.
Любил он Дарью из чужих поместий,
Да так любил, что страсть не удержать!
Уж много лет они мечтали вместе,
Но пожениться не пускала мать.
Была та Дарья бедная крестьянка,
Что с самых ранних лет осиротела.
А мать Артёма — гордая дворянка —
Такой судьбы для сына не хотела.
В хоромах барских жизнь с утра кипела,
И Софья платьице нарядное надела.
Припудрив щёчки, мило напевая,
В гостиной дева гостя поджидает...
Ритмично сердце у неё забилось:
В Кирилла Софочка, конечно же, влюбилась!
Раскачиваясь сидя на качалке,
Припомнилось, как в детстве, в старом парке,
Сидела на коленях у Кирилла.
О, ей казалось — нет его милей!
Он самый сильный, самый, самый храбрый,
И нежен к ней по-особому всегда был...
В гостиную вошёл Кирилл, смутился,
Он поздоровался и тут же отвернулся.
А щёчки Софьи ярко разгорелись...
Ярким пламенем как будто бы зарделись.
— Какой чудесный день, не правда ль, сударь?
Снежинки раскружились во дворе...
Зима порою кажется коварной,
Но очень уж красива в декабре!
Особенно мне нравятся снежинки,
Что с неба чистого летят, как хлопья, —
Такие лёгкие, прозрачные пушинки,
А превращаются в огромные сугробы.
— Да, Софочка, и я со всею страстью
Согласен: день декабрьский так прекрасен,
Как будто в воздухе кружатся чудеса,
И ждут желания исполнить небеса...
— И я, и я со всем в ответ согласна!
Сегодня, как пробьют часы двенадцать,
Я непременно выбегу во двор,
Руки к небу подниму, окину взор
На дивное небесное пространство
И с девичьим глубоким реверансом
Вдруг попрошу, чтоб мой любимый
—Единственный, бесценный, самый милый —
Обратил бы наконец внимание
На робкое моё существование
И глаз своих вовек не отводил,
И чтоб меня, Кирилл, вы полюбили!
Кирилл растерянно вздохнул: «Не может быть...
Она смогла так пламенно и впрыть,
Загадочно признаться мне в любви?
Нет, нет! Помилуй, мысли не мои!..»
«Быть может, мне лишь только показалось?
Ах, вспомнить точно — как она сказала?..
Но как же мило это прозвучало!
Зачем же мое имя назвалось?
Неужели лопнула броня?
Софья Павловна, вы влюблены в меня?
»Мать Софочки внезапно вдруг вошла,
Неловкое молчание прервала:
— Кирилл, могу ли я предположить,
Что вам нет нужды куда-либо спешить?
И в этот новогодний, тихий вечер
Послушаете праздничные речи?
Всё по-семейному, и без излишек,
Прибудет гостья лишь одна с Парижа.
Вы на неё внимание обратите,
Быть может, вам она и глянется, простите.
По мужней линии она наша родня,
И я позволила взять смелость на себя.
Глядишь, не будет пуст ваш тихий дом,
Хозяюшку поселите вы в нём!
Воспитана она и хороша собой,
И мне приятно будет, что со мной,Кирилл, вы,
словом, скоро породнитесь...
Приедет барышня — вы всё же присмотритесь!
— Агафья! Ты совсем нерасторопна,
Стара уже и нетрудоспособна!
Просила ведь ещё прибор подать:
Нас шестеро, а на столе лишь пять!
— Когда-нибудь ты выведешь меня!
Сошлю тебя работать на поля
Иль на скотный двор, коль стала неспособна.
Ну как тут быть! О, как нерасторопна!..
Тут и Артёмка, и отец Софии
Вошли толпой в хоромы гостевые.
Отец Софии слыл большого роста,
Черняв лицом, характер имел хлёсткий,
Плечист и очень крепкого сложенья.
В дверях воскликнул: «Всем моё почтенье!
Вчера с охоты поздно возвернулись,
Похоже, с гостем нашим разминулись...
Но слышал, слышал, горе-то какое!
Про матушку твою... Ох, горе, горе..!
Соболезную искренне, сынок.
Да, век наш нынче вовсе недалёк!
Теперь повсюду ходит та холера,
Ломает всех, крушит совсем без меры...»
— Спасибо, Пал Евлантич, за слова.
Надеемся на милость Божества.
Пусть Бог простит за всё нас, не осудит,
Как повелит Он — дальше так и будет.
— Там гостья из Парижу к вам явилась!
Да только что-то сильно припозднилась...
— Я в твоём мнении, Агафья, не нуждаюсь
И слушать тебя больше не пытаюсь!
Вон отсюда! Но гостью пригласить к нам не забудешь..
«Прошу вас!..» В дверь вошла она...
Не молода, но милых черт в лице полна.
— Бонжур! Я к вам из тёплого Парижа!
Схожу с повозки — что я вижу:
Вся белым снегом Москва занесена...
Как у вас сурова русская зима!
— О, милочка, идите же к камину ближе!
«О Боже! Как её я ненавижу!
 —(Вдруг Софья мыслит). — Вся в ярких нарядах,
А он уж подбежал и стал с ней рядом...
У матушки моей язык такой —
Хитёр в речах, со светской остротой!
Уж лучше б гостья в комнатах осталась,
Чем пред Кириллом так легко кривлялась!
А эта дамочка вся прямо засветилась,
В парижские шелка принарядилась...
Ну, подожди! Я вам ума прибавлю —
В опочивальню быстро вас отправлю!»
— Прошу к столу, пора уже вечереть!
Рената милая, мне можете поверить,
Позволю предложить я вам с Кириллом
Рядышком присесть... Вот там, мой милый.
— Матушка, как ты благочестива!
А будет барышня ко мне учтива?
Позволит рядом с ней и мне присесть?
Ведь там ещё одно местечко есть...
— Конечно, Софочка, прошу к столу!
«Нет, терпеть её я долго не смогу...»
Как только все уселись за столом,
Взяли бокалы с праздничным вином,
Ренату Софья толкнула в одночасье —
Та опрокинула бокал на платье.
— Ой, как же так неловко получилось!
Вся белизна вмиг в пятна превратилась.
Сидеть в ужасном виде вам не гоже...
Подумать страшно — на кровь похоже!
Мать Софьи тут салфетки подала:
— Ах, Софочка! Да как же ты могла?
Ты платье всё испортила Ренате!
Держи салфетки. Живо,вытри платье.
Тебе бы надобно пред гостьей извиняться,
А не стоять столбом и ухмыляться!—
Прошу прощения за неловкость я свою,
Хоть сотни раз пред вами повторю —
Цвет не изменится, и пятна не угаснут,
Так и останутся кроваво-тёмно-красны...
— Ну что вы, что вы, барыня, не стоит.
Софию явно что-то беспокоит.
Откланяться позвольте, господа.
Довольно! Вашим праздником сыта!
«Вот мой триумф! Вот оно счастье!
Теперь с Ренатой можно попрощаться,
А я с Кириллом за столом буду сидеть,
И парижанку мне не надобно терпеть!
Ничего на свете нет милее,
Чем видеть, как соперница слабеет...
»Уходя, Рената злобно посмотрела:
Сначала мне в глаза, потом в глаза Кирилла...
Заметно было, что она хотела
Всем пояснить, за что ей навредили...
В дальнейшем вечер продолжался славно,
София весела, радостна была,
Но вряд ли там кому казалось явным,
Отчего смеялась звонко и цвела.
Рената больше здесь не появлялась,
Но и её никто как будто бы не ждал.
София феерично так плясала,
Ей аплодировал Кирилл и восклицал!
Все были торжеством увлечены
И совсем не в меру уж хмельны...
— Какой весёлый праздник Новый год!
Мне кажется, вот-вот произойдёт
Непременно здесь такое чудо,
Которое мы долго помнить будем...
Софья с лёгкостью вдруг за рояль присела
И сладким голосом романс запела:
Нет, это сон... И Вы мне только снитесь,
В Вашей руке лежит моя рука.
Молю я небо: «Только не будите!»,
В ладони — теплота издалека.
Пусть этот плен продлится бесконечно,
Пока луна дрожит в моем окне.
Я всё отдам за право быть беспечной
И утонуть в полночной тишине.
Молю я Жизнь: дай вдоволь насладиться
Священным мигом трепетной любви,
А после — что угодно пусть свершится,
Ты только цену мне объяви.
Не торопите призрачное утро,
Пусть тень замрет в полночной тишине.
О, как таинственно и непостижно мудро
Найти спасенье в этом кратком сне.
Всё перепуталось в ночном сиянье звездном,
Где явь, где грезы — больше не пойму.
Жизнь будто спишь... и спишь, как будто ожил,
Доверив сердце сну лишь одному.
Мать к Софии подошла и прошептала:
— София, уж пора, угомонись...
— Так вести себя открыто не годится.
От новогоднего сегодняшнего бала
Я, признаюсь, как будто бы устала...
— Маменька, пойдите, отдохните!
Сегодня праздник, мне разрешено.
Вы просто веселиться не хотите,
А мне ещё охота зрить в окно.
Смотреть, как утонули ёлки в снеге,
И любоваться звёздами на небе...
Всего один лишь раз в году, молю,
Разрушить строгих правил эти цепи!
— Ну хорошо, София, я ухожу...
А где Артём? В толпе его не вижу.
— Артём с отцом ушли в опочивальню.
— Разбежались все, ушли, не попрощавшись...
«Ну, наконец-то мы наедине!
Кирилл один скучает у камина.
Мне видится всё как в прекрасном сне,
Где тень огня рисует нам картины...
»Огонь в камине гас и разгорался,
Кирилл смотрел на пламя язычки.
Легко на сердце было и прекрасно,
В душе его порхали бабочки...
— София милая, позвольте вас спросить?
Вы говорили как-то про желания...
Могу ли я теперь провозгласить,
Как вы мне нравитесь? И тайные признанья
Сказать... Но кто мне даст такое право?
Ведь это противоречит строгим нравам!
— Вы на столько долгих лет меня моложе...
— Кирилл! Любовь искрится в моём теле!
Быть может, я ещё и молода,
Но не хочу, чтоб вы меня жалели,
Я буду вечно вас любить, Кирилл, всегда!
София приближалась ближе, ближе...
Он обнял её искренне, затем
Скользили руки ласково и ниже,
И потерял он голову совсем.
Сливались воедино в дикой страсти,
Горели их сердца, словно в огне,
Объятья, поцелуи, сладострастье —
Всё было наяву, а не во сне!

Утром, осознав поступок свой,
Кирилл поспешно выбежал во двор:
«Какой подлец я, вовсе не герой!
Не смог сдержать я чувства! Мой позор!
»От жгучего стыда, решительно и резко,
В сторону вокзала побежал.
Томилось сердце, в душе было тесно,
Сам не верил, что украдкой уезжал...
Счастливей всех с утра проснулась Софочка,
с улыбкой на устах.Понежилась, лениво потянулась,
Оделась вмиг, забыв про стыд и страх.
Хотелось ей любимого увидеть,
Она бы обняла его, расцеловала...
Ей больше незачем кого-то ненавидеть:
Любимой женщиной сегодня Софья стала!

«Любовь — порой коварна и жестока,
Взаимности нередко добиваясь,
Можно остаться просто одинокой,
От подлости годами задыхаясь...

»Вот и Софочкино счастье обвалилось,
Любовь к ней в дом уж больше не явилась.
В церкви вскорости София причащалась
И священнику в грехе своем призналась.
Посему, от глаз людских и сплетен
Софья быстро, даже незаметно,
Была сослана в Покровский монастырь.
В ярости Артём ружьё схватив:
— Кирилл, подлец ты! Был мой лучший друг! —
Оскорблённый, он помчался в Петербург.
— За все поступки нужно отвечать!
И выстрел не заставил себя ждать.

Петроград. Гремит весенний гром.
Тусклый свет свечи в имении одном
Мерцает в тёмной комнате, в углу...
И голос доктора: «Скорей, иглу!Подайте!
Не стойте вы и не ревите!
Ещё в сознании ваш барин, посмотрите!»
«Я не Господь, и чудо не явлю,
Хоть эту жизнь отчаянно ловлю
И делаю всё то, что мне по силам,
—Но слишком много крови утекло»,—
Так доктор прошептал, не глядя на него.
«Прости меня, София... — вкруг темнеет, —
Я пред тобой, любимая, виновен...» —
Кирилл в бреду предсмертном тихо стонет:
«Иду к тебе... дыханье леденеет...
Прости, навек останусь только твой,
Но я подлец, увы, я не герой!
»«Мой милый, разлюбезный мой герой!
Любовь твоя останется со мной...»—
Сестра моя! Ты мной отомщена!
Обидчик твой за всё испил сполна.
Я на Неве настиг его, в столице,
И выстрел мой заставил покориться!
В бреду от боли корчится подлец,
Его судьбе пришёл лихой конец.
— О, что я слышу, брат? Он мне любим!
Ты был не вправе суд вершить над ним!
Мне чувства до могилы не сдержать...
Без моего Кирилла — не дышать!
Нет, стой, назад! Не смей, не подходи!
Уйди, Артём! Братишка, уходи!
Посмотрев в колодезную глубину,
София прыгнула, да и ушла ко дну
Звучит музыка.....трагическая, но ее можно услышать только в аудиоверсии . Автор музыки М.Валимия