Блэкаут имени Мелиса

Свет вырубило внезапно. Не так, как в кино — с плавным затуханием свечей под тревожную музыку. Просто тяжелый металлический «чпок» автомата в щитовой — и темнота навалилась на лица плотным ватным одеялом. В вытяжке перестало гудеть. Наступила тишина, звенящая от ужаса восьми голодных поваров.
— Да вашу ж япону мать! — раздалось из мрака сопрано Юли-кореянки. — Какого хера?! Красавчик, телефоном посвети, не стой столбом! Юле было тридцать семь, но душа её была душой портового грузчика. Ей всегда было веселее и понятнее в компании мужиков. Она стояла посреди цеха, расставив ноги циркулем, руки в боки, готовая командовать парадом даже в преисподней.
Луч смартфона выхватил перекошенные лица. — Юль, пробки? — робко пискнула Айка-киргизка, прижимая к груди лоток с недооформленными роллами, словно спасая детей. — Какие нахрен пробки! Это апокалипсис! Где мой лосось?!
И тут кто-то задал вопрос, который мгновенно перевел панику в стадию абсурда: — А где Мелис?
Мелис был сердцем горячего цеха. Ему было двадцать пять, он весил центнер чистого добродушия и занимал собой половину пространства. Если Мелис замолкал — значит, наступил конец света по календарю майя. Сейчас его не было. Нигде.
— Может, вышел покурить? — предположил Толик-сушишеф. Его коренастую фигуру едва видно было в свете зажигалок. Толик любил изображать альфа-самца, рассуждая о баранах и курдючном жире, хотя дома всем безраздельно правила маленькая, но грозная Айка. — Сюда выйдешь, когда магниты обесточились, батыр недоделанный, — шикнула Юля. — Ищи давай.
— Слышь, начальник, ты думай иногда, — скрипуче проскрежетал Джонибек- правая рука Юли. Голос у него был как у ржавой калитки. Он стоял, подсвечивая себе подбородок телефоном снизу, отчего выглядел как злой шакал. — Куда он выйдет? Мы в консервной банке сидим.
— Ой,  да умер он там небось! — заголосила узбечка Парвина. Медлительная плакса тридцати семи лет, она считала себя главной жертвой этого ресторана. — У него же сердце жирное! От стресса разорвалось! — Дура! — рявкнула Хусния. Стерва той же национальности и того же возраста, расчетливая и холодная. Она работала в паре с Парвиной и ненавидела её всей душой. — Ты лучше скажи, куда кастрюлю передвинула? Темно же, я сейчас споткнусь и твой труп сверху положу, чтобы место зря не пропадало!
А в это время в другом конце кухни разворачивалась совсем другая сцена. Фируз, таджик местный мачо тридцати одного года, галантный только с одной женщиной в этом заведении — русской уборщицей Леной, действовал быстро. Сорокапятилетняя Лена стояла у стены, тихая и улыбчивая, сжимая в руках швабру. Для неё темнота была просто темнотой, неприятностью, которую нужно переждать. Но рядом с ней вдруг оказался Фируз. Он снял свою дорогую джинсовку и молча набросил ей на плечи. — Холодно будет, Елена-ханым. Дверь на задний двор открыта, тянет. Лена смутилась, запахивая куртку. Ткань пахла каким-то пряным, чужеземным парфюмом. — Спасибо, Фируз... А сам как же? — Я привычный, — он мягко улыбнулся в полумраке. — Вы идите в камбуз, там народ. Хафиза вон уже советы дает, скоро лекции читать начнет. Я дверь прикрою, чтоб не дуло. Он задержал руку на её плече чуть дольше, чем требовала ситуация. Лена почувствовала, как горячая волна ударила в щеки. Господи, ну какой же мужчина...
— Чего орете? Человек потерялся! — вклинилась в общую истерику Хафиза-уборщица. Пятьдесят лет, властная женщина, искренне верившая, что держит этот мир на своих плечах. — Давайте рассуждать логически. Мелис большой. Очень большой. В холодильник он не залезет — пузо не пролезет между полками. Значит... он застрял. Между стеной и ларем для рыбы. Я говорила менеджеру: узкий проход! Но кто меня слушает?
Женя-заготовщик вдруг нервно засмеялся. Девятнадцать лет, трудяга, но со своей внутренней настройкой мира. — Надо вызвать МЧС! — заявил он громко. — Они приедут с собаками! Собаки возьмут след выпечки! Мелис ведь съел утром три самсы, запах сильный должен быть! Сергей-пиццер заржал. Сорокатрехлетний добрый алкаш, душа компании. — Жень, какие собаки! Они подавятся! Тут бульдозер нужен, чтоб нашего бегемота выковырять! Юль, давай частушку матерную, пока тоска не сожрала!
Красавчик-Юра (двадцать один год, эрудит с лицом ангела) тихо разговаривал по телефону вполголоса, стараясь, чтобы баритон его татуированной сожительницы не перебил сирену пожарной тревоги.
Внезапно из глубины склада раздался звук. Глухой, протяжный, идущий откуда-то снизу. — Ы-ы-ы-ыхххх... Звук повторился. Кряхтение перетруженного механизма. —Он умирает! — взвыла Парвина. — Это пердёж! — авторитетно заявил Женя. — Так только Мелис умеет, когда тужится.
Хусния резко дернула ручку двери морозильной камеры. Та поддалась. Из облака белого пара, словно призрак коммунизма, медленно выплыла фигура. Это был Мелис. Живой. Огромный. Он сидел на корточках внутри пустого морозильного ларя для тунца, потому что решил спрятаться от Юли, чтобы втихаря доесть палочку крабового мяса. Когда погас свет, тяжелая стальная дверь захлопнулась под собственным весом, отрезав его от цивилизации. Внутри было минус восемнадцать.
Мелис вылез наружу. Зубы его отбивали чечетку, волосы покрылись инеем, превратив двадцатипятилетнего парня в седого казахского аксакала, но глаза сияли. — Братцы... — прохрипел он синими губами. — Там... там курдюк замерзнет. Спасайте стратегический запас.
Что началось дальше — описать невозможно. Хафиза полезла целовать его ледяной лоб, попутно ругая за нарушение товарного соседства. Парвина рыдала ему в живот. Юля-села прямо на мокрый кафель и заржала так, что зазвенели кастрюли на стеллажах. — Дебилы! Вы дебилы! — кричала она сквозь слезы счастья. — Как я вас люблю, идиоты конченые!
Джонибек пытался сохранить лицо начальника, скрестив руки на груди, но голос предательски скрипел не угрозой, а смехом. — Штраф тебе, кабан. Ларь разморозил. На миллион долларов.
А Толик подошел к другу, покровительственно хлопнул его по ледяному плечу и сказал негромко, но так, чтобы слышали все: — Молодец, брат. Хорошо прятался. Главное — баранов наших вспомнил, дух поднял.
Когда через полтора часа дали свет, кухня вспыхнула люминесцентным огнем. Все щурились, как кроты. Мелис, обмотанный тремя фартуками, грелся у плиты. Фируз аккуратно забрал свою куртку у Лены. Их пальцы на секунду соприкоснулись. — До свидания, Елена-ханым, — тихо сказал он. — До завтра, — прошептала она, не поднимая глаз.
Они расходились по домам — грязные, уставшие, пахнущие кухней. Кто-то матерился на сломанный автомат, кто-то считал убытки. Но глядя на эти лица — корейские, русские, узбекские и киргизские — становилось ясно: ресторан жил. Не благодаря вытяжкам и электричеству, а вопреки им. Ради вот таких минут, когда можно просто поржать над товарищем, примерзшим к тунцу.