Чезаре Павезе. Деревенская блудница

Стена напротив, замыкающая двор,
под мягким светом солнышка-младенца,
напомнила о стойле. Пыльный номер
пустынен в час, когда, проснувшись, тело
вберёт тот первый небывалый запах.
И тело, сплетшееся с простынею, то же,
в котором ёкало неопытное сердце.

Встаёшь сиротски на упрямый зов
зари; и вместе, в нудном полумраке
встаёт тоска иного пробужденья: стойло
в родном дворе, когда усталость солнца
теплела на ленивых дверцах. Запах
легко пропитывал испарину волос.
Вдыхая, фыркала скотина. Тело
украдкой нежилось под лаской солнца,
несмелой, осторожной, как касанье.

Сиротство койки успокаивает ноги —
простёртые, припухлые, девчачьи.
Неопытная, она вдыхала вместе
дух табака и сена, трепеща
касанья беглого; ей нравилось играть.
Она с мужчиною играла лёжа,
зарывшись в сене; но он не вдыхал её волос:
он т;м искал, внизу, меж сжатых ног;
вдавил, раздвинул, словно был отец.
Цветами пахло, истолчёнными о камни.

Приходит часто в её трудном пробужденье
тот давний дух раздавленных цветов,
дух стойла, солнца… И никто не знает
о тонкой ласке острого воспоминанья.
И ни один не разглядит в простёртом теле
то детское неискушённое томленье.