Джнянагарбха, йогин из Лакшетры

Едва лишь нежный свет зари
окрасил келью изнутри
и расстелился над простором
полей и манговых садов,
в дорогу Марпа был готов,
и, с нескрываемым задором,
румян и лёгок на подъём,
с письмом в заплечнике своём,
неутомимыми ногами
в поход на запад, с ветерком,
опять один, опять пешком
пошёл полями и лугами,
вдыхая запах пряных трав.
Меж сёл, холмов и переправ
дорога снова вдаль змеилась,
хотя была недалека –
у Марпы тяжесть кошелька
в пути почти не изменилась.
На прохождение пути
ему хватило дней пяти,
и, наконец, искатель тантры
достиг Лакшетры-городка,
тиши и неги уголка,
и в нём вихары Пурначандры.
В сопроводительном письме
с печатью круглой на тесьме
монахам было указанье
чтоб им подателя сего
доставить в общество того
чьё имя значилось в посланье.

О человеке этом я
сумел извлечь из забытья
всего один известный фактик,
вернее, имя лишь его,
о нём самом же – ничего;
лишь только то, что этот практик
был Джнянагарбхой наречён,
и я, признаться, огорчён
тем обстоятельством досадным
что именем тибетским он
в писанье не был наделён,
для слуха нашего приятным.
И так как имя, то, что есть,
язык не в силах произнесть,
как все индийские созвучья,
и для меня звучит оно
заумно, сложно, мудрено,
а, как оратор, не могуч я,
и в том, что звался так сей муж
сомненья есть у нас к тому ж,
то, не томя вас чуждым слогом,
я, для удобства языка,
сего крутого знатока
звать буду дальше просто «йогом».

А йог – на то ведь он и йог,
чтоб не в вихаре пить чаёк,
а чтобы жить в горах в пещере,
и обывателей пугать,
и тайны мира постигать,
и просветляться в полной мере. 
А это значит, втихаря
он жил вне стен монастыря
в пещере тёмной и прохладной,
где ни событий, ни гостей,
и из которой в мир людей
дороги не было обратной.
Лесных чертей весёлый рой
не вился над его горой,
и даже дикий злобный тигр,
съедатель всяческих существ,
подальше от таких обществ
предпочитал места для игр.
Никто туда бы не проник,
но Марпе дан был проводник
что по невидимой тропинке
к пещере пищу доставлял
и каждый вечер оставлял
пред нею в маленькой корзинке.
На это место втайне он
монахом был препровождён,
и пред пещерою оставлен.
И вот стоял он пред горой
где жил таинственный герой,
от глаз назойливых избавлен.
Сказать вернее, то была
травой поросшая скала
среди тропического леса.
В скале зиял высокий грот
как во дворец парадный вход
в тени густых ветвей навеса.
Невдалеке журчал ручей,
и из каких-то мелочей
кругом слагалось сочетанье
неясных черт, что придают
лесам обманчивый уют
и тихих грёз очарованье. 
В такой блаженной тишине
весь век прожить бы, если б не
людских потребностей размеры.
И, созерцанья посреди
внезапно зычное «Зайди!»
услышал Марпа из пещеры.

Ну что ж, теперь он приглашён.
и, приглашеньем оглушён,
вступив под сумрачные своды,
он, ужаснувшись, разглядел
того, кто там внутри сидел
один, уже, должно быть, годы.
То был огромный человек
каких не видел он вовек.
Как опишу для вас его я?
Он, словно высечен в скале,
пред гостем сидя на земле
повыше был чем Марпа стоя.
Хоть Марпа был весьма немал,
и места много занимал,
но перед ним он был малюткой,
и Марпу сразу же потряс
и ростом, и длиною влас,
и бородой косматой жуткой.

Бывают люди, как скала.
Когда судьба с таким свела
он может быть простым и грубым,
но целый мир, в сравненье с ним,
его спокойствием тесним,
нелепым выглядит и глупым,
и потому такой гигант
имеет редкостный талант
не проронив ещё ни слова
дать собеседнику понять
что всё, что хочет тот сказать
уже заведомо ослово.
Но, даже если и молчать,
молчанье будет обличать
всё ту же умственную скупость,
когда становится ясна
простая истина одна –
«непросветлённость» значит «глупость».
Такому можно лишь внимать,
кивать и кожей понимать
правдивых слов тяжеловесность,
и ощущать в себе самом
свою наполненность дерьмом,
и оправданий неуместность.
И Марпа, стоя перед ним,
вдруг стал податлив и раним,
впал в замешательство и робость, 
стал тих и нем, как будто он
был не в пещеру приглашён,
а в распахнувшуюся пропасть.

Тяжёлым взглядом Марпу йог
окинул с головы до ног
и, как очнувшись от дремоты,
как будто нехотя сказал:
«Я знаю, кто тебя прислал.
Но я пока не знаю, кто ты.
Я – Джнянагарбха. Обо мне 
ты вряд ли слышал. В стороне
от мира дни мои проходят. 
Я, как Наропа, не учён,
и, как учитель Дхармы, он
меня намного превосходит.
Зачем же он тебя прислал?
Быть может, просто пожелал
услать куда-нибудь подальше?
Кто ты, и что хотел найти
у йога, неуча почти,
такого гуру повидавши?» 

И Марпа начал свой рассказ,
который загодя припас,
невольный сдерживая трепет,
и силясь свой рассказ облечь
в несвязно-сбивчивую речь
скорей похожую на лепет.
Он рассказал ему про Ньё,
и про желание своё,
и про задание Наропы
сходить в недальний городок
где есть практический знаток –
ну… то есть он, учиться чтобы.
И вот смиренный ученик
сюда покорнейше проник
просить его о снисхожденье
своей науке обучить,
и поспешил письмо вручить
стыдливой речи в подтвержденье.

Прочтя внимательно листок,
минуты две огромный йог
молчал с закрытыми глазами,
как будто взвешивая то
что прозвучало только что
внутри незримыми весами.
И, наконец, открыв глаза,
сказал: «Ну что ж, я только за.
Твоё близко мне простодушье.   
Хоть ты не слишком-то речист
зато душою прям и чист,
как племя всё твоё пастушье.
Тебе с Наропой повезло –
людей несметное число
об этом гуру лишь мечтают –
немного есть учителей
что силой нескольких полей
три Колесницы сочетают.
С Наропой я знаком давно,
он предлагал учить мне, но
я не берусь за обученье.
Однако, если за тебя
он лично просит, не трубя –
готов я сделать исключенье,
и я возьмусь тебя учить.
Раз хочешь тантру получить
которую я практикую,
раскинь циновку и садись,
и лучше вникнуть потрудись,
в то, что тебе я растолкую».

Тантра

«Я знаю множество юнцов,
ловцов удачи, хитрецов,
тех, кто имея ум пытливый
в мир тантры силятся попасть
чтоб красть магическую власть
как твой дружок нетерпеливый.
Амбициозен, видно, он
и не особенно умён,
раз он большим успехом числит
что из каких-то тёмных мест
сумел добыть секретный текст
в котором ничего не смыслит.
Лишь гуру может научить
как в тексте что-то различить,
как сам он был научен гуру.
А если в тантры нос совать
не зная, как практиковать –
здоровья так лишишься сдуру. 
Ловушкам в йоге нет числа,
но нет губительнее зла
чем мотивация дурная.
И если, в рвении пустом
твой друг мечтает лишь о том,
копаться в тантрах начиная,
чтоб некий демон наносил
ему мешок волшебных сил, –
могу о нём лишь сожалеть я, –
ведь смысл их в том лишь состоит
чтоб в Колеснице Парамит 
не ездить целые столетья.
Их получают только те
чей ум на должной высоте,
но перейдём, однако, к сути.

Известно ныне нам, что встарь
жил справедливый мудрый царь,
чьё имя было Индрабхути.

Цвела при нём его страна,
была на севере она
и называлась Уддияна.
Раздоры были ей чужды,
никто не ведал в ней нужды
и процветала Махаяна.
Но у царя была печаль –
ему ужасно было жаль
что для священной Дхармы время
он в этой жизни не найдёт –
его безжалостно крадёт
правленья царственное бремя.
Путь Махаяны – долгий путь,
и если царь кому-нибудь
не передаст бразды правленья,
то для него, как для царя,
на всё желанье не смотря,
надежды нет на Просветленье.
Но это – верная беда.
Решенье принял царь тогда
не распускать бессильно нюни,
а пригласить в чертог дворца
уже седого мудреца –
Владыку Будду Шакьямуни.
В надежде на его совет
послав гонца, стал ждать ответ,
и вот тогда, из состраданья,
приняв посланье от гонца,
к воротам царского дворца
пришёл мудрец без опозданья.
Тогда, в радушии своём
устроил пышный царь приём,
и в доверительной беседе
спросил, нельзя ли как-нибудь
жить, совместив Срединный Путь
и сансарические сети?

На это Будда отвечал
что сам он прежде не встречал
царей в монашьем одеянье,
и так сказал: «Удел царя
достойно царствовать, творя
своей стране благодеянье.
А быть монахом во дворце
недолго можно, но в конце
от этого не будет толка.
Что соблюдёт такой монах
в набитых роскошью стенах
среди наложниц, вин и шёлка?
Дай мне монашеский обет,
покинь дворец, семью и свет,
и стань старательным монахом,
как поступил когда-то я.
Вдали от власти жизнь твоя
не обернётся точно прахом».

И царь едва не зарыдал:
«О, как бы много я отдал
чтоб взять хотя бы часть обетов!
Чтоб жить в покое и добре
в горах, в святом монастыре,
в тиши закатов и рассветов!
Но делать этого нельзя –
моя ответственна стезя,
бедой грозит моё смещенье,
ведь если бросит царь страну
то жди гражданскую войну,
соседним царством поглощенье.
Монахом стать я был бы рад,
но тяжелее долг стократ
чем тяжесть рухнувших мечтаний!
За монастырскою стеной
я буду слышать за спиной
звучанье вечных причитаний!»

И, видя то, что у царя
душа тревожится не зря,
и как он полон состраданья,
недолго Будда помолчал
и, поразмыслив, отвечал:
«Ты дал мне трудное заданье.
Но, чтоб несчастье отвести
придётся всё же мне пойти
навстречу твоему стремленью.
Раз над тобой довлеет долг
то значит есть в решенье толк
себе дорогу к Просветленью
не покупать такой ценой.
Тогда сядь на пол предо мной
и удали отсюда стражу.
Есть быстрый путь, доверься мне –
я дам тебе наедине
секретный дар, Гухьясамаджу.
Для начинающих она
весьма сложна и не ясна,
зато для бдений в скромной келье
не нужен трёх эпох запас,
в день посвящай ей только час –
и ты своей достигнешь цели».

Так тантра первая дана
была от Будды – лишь одна,
единственному человеку, –
в тот день, в той северной стране
царь получил наедине
Гухьясамаджи абхишеку.
От будд последующих времён
есть много тантр иных имён,
но, обладая той, секретной,
как в жизни самым дорогим,
царь передал её другим,
когда достиг мечты заветной
и высшим знаньем овладел
не отходя от царских дел,
и с той поры из Уддияны
с годами ширясь, потекли
в концы различные земли
ручьи и реки Ваджраяны.
С тех пор святые мастера,
желая только лишь добра
тем, кто придёт на землю позже,
её в течение веков
несли к сердцам учеников,
и, им подобно, ныне тоже
тебе я, в очередь свою
Гухьясамаджу отдаю
со всем значеньем многослойным,
а ты же действуй по уму,
и передай её тому
кого сочтёшь её достойным.
Но помни – если в свой черёд
не передашь, она умрёт, –
без передачи, как ни грустно,
черпая знания из книг,
в неё никто ещё не вник –
всем тантрам учат только устно.

Смерть

Чтоб эту тантру получить
сначала нужно изучить
что происходит после смерти.
Одни твердят, что там распад,
другие верят в рай и ад, –
знать невозможно – только верьте.
Но у религий большинства
источник веры – божества,
что ненадёжны и случайны.
И только тем, кто просветлён,
кто высшим знаньем наделён,
кто все познал на свете тайны,
известна истина – она
определённа и точна,
что в смерти, тайне величайший,
сгорают грубые умы –
умы, какими мыслим мы,
а остаётся лишь тончайший.
Не распадётся только он,
лишь только он перерождён
быть может в новых воплощеньях.
Он безначален, неделим,
кристально чист и ощутим
в первоначальных ощущеньях.
Он как основа бытия –
воспринимается как «Я»,
как центр нас, и, может, лучше
пожалуй, так о нём сказать –
он – то, что видит сквозь глаза
и то, что слышит через уши.
Не может он ни постареть,
ни заболеть, ни умереть,
а умирает только личность –
эмоций сгусток небольшой,
тот, что считаем мы «душой» –
неповторимых черт различность.
Весь этот пёстрый наш состав –
характер, вкус, привычки, нрав,
идеи, мысли, чувства, страсти,
что выдают себя за «нас»,
когда приходит смертный час
все распадаются на части.
О них не стоит сожалеть –
они умеют лишь болеть,
но мы привыкли к этой боли,
привыкли ею дорожить
не зная, как иначе жить,
и рады мы такой неволе.
Но всё кончается. И вот
природных сил круговорот
в слепом своём непостоянстве
лишает ветхие тела
стихий воды, земли, тепла
и растворяет их в пространстве.
Ах, если б сами, не из книг
могли б мы знать, что в этот миг
не завершится жизнь кончиной,
и что способна суета
всей жизни той, что прожита
для новой жизни стать причиной!
Смерть косит быстро, но за ней
наступят сорок девять дней
распада, страха и забвенья.
Для тех, кто с Дхармой не знаком
кругом летит всё кувырком, 
и сами, силою движенья
своих кармических ветров
они летят до тех миров
к каким имеют притяженье.
И через сорок девять дней
в том мире, что всего родней
их тонкий ум, их сердцевина
былых энергий большинство,
вновь составляя существо,
обратно стянет воедино.
Лишь тонкий ум не изменим,
а всё, что в мир приходит с ним
претерпевает обновленье,
и человек, что вновь живёт
и тот, и вместе с тем, не тот
кем был он в прошлом воплощенье.
И если ты, придя сюда,
в грядущем больше никогда
ненужной тягостной поклажей
не хочешь снова обрастать –
чтоб это делать перестать
начни дружить с Гухьясамаджей.

Гухьясамаджа

И тут освоить нам пора
потоки, чакры и ветра, 
энергий скрытые движенья
в каналах наших тонких тел,
чтоб в нужный их вливать отдел
уметь игрой воображенья.
При этом нужно тридцать два
призвать особых божества,
прося их, чтобы силой мандал –
энергетических кругов –
любезно каждый из богов
в ворота смерти пропуск нам дал.
И, праны жизненной поток
в центральный двигая лоток,
в сердечной чакре собирая,
берём мы словно бы разбег,
такой, как каждый человек
возьмёт однажды, умирая.
Как истекает в тот момент
из тела каждый элемент,
вот так и мы, в Гухьясамадже
в воображении своём
подробно смерть воссоздаём,
и, как при смерти, точно так же
всё, составляющее нас –
твердь, воду, слизь, огонь и газ
поочерёдно растворяем,
а после грубые умы
вослед им растворяем мы,
и лишь тончайший не теряем.
Поскольку, как мы говорим,
лишь он один нерастворим,
то взору всех, кто умирает
он предстаёт как Ясный Свет,
где ничего такого нет
что восприятие марает.
По сути, он для всех – един,
как высший царь, чакравартин,
мы – искры от его горенья.
Мы – капли влаги, что дождём
на море падаем, и ждём
в его просторах растворенья.
Он – всё, что есть во всех мирах,
во всех эпохах и порах,
он все вселенные вмещает,
хотя, с прискорбьем, помянём 
что наше Эго тоже в нём,
и это всё отягощает.
И, существует, сверх того,
ещё причина, что его
от нас частично заслоняет, –
то прошлых жизней пелена.
Он прошлой кармы семена
в себе прилежно сохраняет.
В нём наше «Я», а значит, он
для нас ещё не просветлён,
и носит всё ещё завесы,
и с грубой тяжестью страстей
всех категорий и мастей
для нас готов вступать в замесы.
Но по природе сам он чист,
прозрачен, ясен и лучист,
и, не взирая на причуды
дурных кармических путей,
в нём, после каждой из смертей
сияет нам природа Будды.
И, практикуя йогу, ты
достигнув этой чистоты,
пройдя этапы растворенья,
став Ясным Светом окружён,
всецело будешь погружён
в блаженство умиротворенья.
Когда же, в нём побыв чуть-чуть,
идёшь назад в обратный путь,
то происходит словно чудо
выздоровления калек – 
ты уходил как человек,
а возвращаешься – как Будда. 
Весь прилипающий к телам
ненужный невротичный хлам
ум распознает, отсекая,
ведь он блаженству научён,
а тело, коим облачён
теперь уже – нирманакайя.

А что же практика творит
когда уходишь с ней в ретрит?
Благодаря Гухьясамадже,
ныряя в смерть туда-сюда,
ты приучаешься всегда
быть в Ясном Свете, а не в саже.
Отныне этот Ясный Свет
любой даёт тебе совет,
тебя по жизни направляет,
и, посылая свыше весть
как всё в действительности есть 
бесценным знаньем наделяет.

И ныне я тебе даю
науку тайную свою, –
сейчас ты в полной мере можешь
все посвящения принять
и даже сразу применять,
но лучше, ежели отложишь.
Хотя запретов нет у нас,
и начинай ты хоть сейчас, –
никто, конечно, не неволит,
но ты, однако, не рискуй
и ничего не практикуй
пока твой гуру не позволит.
При этом помыслов благих
держись и думай о других,
и помни – ты купил рассаду
не роз, а злаков для труда.
Теперь поближе сядь сюда
и получи свою награду».

Не смею более дерзать
вам о дальнейшем рассказать,
(ведь посвященье – это тайна),
чтоб тем, кто с тантрой не знаком
неосторожным языком
не выдать что-нибудь случайно.

В пещере сумрачной вдвоём
йог передачи весь объём
давал в течение трёх суток,
так, что питались на ходу
когда случался на еду
меж посвящений промежуток.
С бессонной бдительностью сов
по пять иль шесть ночных часов,
лишь час поспав, они, спросонок,
вдвоём садились под скалой,
окружены лесною мглой,
как слон и маленький тигрёнок,
и, под листвы спокойный шум,
они настраивали ум
за передачу наставлений,
понятных лишь для них одних,
как это делалось до них
в теченье многих поколений.
И, как и в прежние века
с небес для них, издалека,
мерцали звёзды и планеты,
подобны знакам древних строф – 
нечеловеческих миров
неугасимые отсветы,
и затихал в округе лес,
и боги слушали с небес,
слов Будды чувствуя нетленность,
когда, с живых слетая уст,
вдруг обретала цвет и вкус
снаружи выцветшая древность.

Но вот недолгий курс прошёл,
йог Марпе полностью прочёл
что в этих случаях читалось,
во всё, что надо, посвятил,
и тот немедля заплатил
всё, что за это причиталось.
Теперь окончены дела,
и Марпу снова позвала
всё та же вечная дорога.
Весь путь, в попутке колеся,
проспал он, в сердце унося
наказ напутственный от йога:
«Ты получил бесценный дар.
Не преврати его в товар,
будь с этой ношей осторожен.
Отныне ты – звено в цепи,
а это значит – не сглупи
и делай то, что делать должен».