Папа

Владу было сорок два, когда он решил начать жизнь заново. В старой жизни остались восемь лет брака с Илоной, восьмилетняя дочь Лиза и вечный упрек в глазах бывшей жены: «Ты просто приживал, Владик. Ты всегда был лишним». Они разошлись из-за пресловутой «несхожести характеров». На деле это означало, что Илону тошнило от того, как он пересчитывал сахар в сахарнице, а его бесило, что она покупает дорогое мыло, когда есть хозяйственное по акции.
Владислав обладал редким талантом скупердяя: он умел экономить на близких так виртуозно, что сам этого почти не замечал. Дети могли донашивать вещи друг за другом, жены обходились без подарков, но статус «приживалы» к нему не лип — ведь на собственной персоне он не экономил никогда. Его желудок требовал мраморной говядины, а спина — ортопедического матраса премиум-класса. Окружающие были лишь фоном для его благополучия.
Новая жена, Светлана, пахла иначе. От неё веяло уверенностью и жареным луком. У неё был сын Макс, ровесник Лизы, и квартира с хорошим ремонтом. — Мы должны быть примером, — говорила Света, расставляя на полках одинаковые банки со специями. — Дети видят гармонию. Влад кивал. Ему отчаянно хотелось быть правильным. Здесь, в этих стенах, он не мог позволить себе быть приживалой. Он купил дорогую дрель (хотя дома хватало и отвертки).
И ещё была Лиза. По субботам. Она звонила обычно около шести вечера. Телефон высвечивал «Дочка», и Влад внутренне собирался, словно готовясь к плановой проверке на работе. Он любил её — это было безусловное, генетическое чувство собственника. Но слушать этот поток слов каждый раз было невыносимой пыткой.
Если он возьмет трубку — придется час кивать в пустоту. Если не возьмет — Илоне вечером скажет: «Папа занят». А выглядеть черствым отцом перед первой женой нельзя — статус обязывает быть «приличным человеком».
— Да, Лиз, — говорил он голосом примерного отца. — Пап... — голос Лизы звучал ровно, с легкой ноткой обиды. — Я сегодня пыталась надеть те джинсы, синие, помнишь? Они мне теперь на бедрах жмут. Мама говорит, я расту... — Ну, конечно. Тебе уже шестнадцать. Фигура формируется, — отвечал он автоматически, даже не пытаясь вспомнить фасон тех джинсов. Для него её проблемы сливались в ровный белый шум нужды. Деньги. Одежда. Школа. Опять деньги. Детали просто не задерживались в голове — они были слишком мелкими для масштаба его личности.
— Мне нужны новые. Пожалуйста. Хотя бы одни. Черные, прямые. Я могу сама сходить в тот дискаунтер, где ты куртку брал. Просто дай мне денег. Влад слушал, механически поглаживая подлокотник дорогого кресла Светланы. В этот момент взгляд его упал на окно. Макс сидел на качелях во дворе — неподвижно, сгорбившись, утыкаясь в телефон. Влад отметил это с легким удовлетворением: пасынок был тихим, удобным, проблем не создавал. Сыном Светланы. Её зоной ответственности. Влад купил ему портфель первого сентября, выполнил программу-минимум, а вникать в тонкости подростковой тоски мальчика считал излишней тратой энергии.
— Хорошо, Лиз. Заедем на неделе, посмотрим, — привычно солгал он. Ему не хотелось ехать по магазинам, но отказывать напрямую тоже было лень. Он нажал отбой. Разговор закончен, галочка поставлена. До следующей субботы можно было снова забыть о том, что старшая дочь носит штаны, которые ей жмут.
Илона замуж больше не вышла. Она выбрала себя — эта фраза стала её броней. Был долгий роман с женатым мужчиной, который обещал уйти от жены ради неё. Илону хватило на год метаний между чувством собственного достоинства и желанием тепла. Когда она поняла, что навсегда останется «воскресной тайной», она собрала вещи и ушла в никуда. Теперь у неё были только работа бухгалтером, кошка Сима и Лиза.
Когда Лизе исполнилось двенадцать, лезвие впервые коснулось кожи. Это началось не от обиды на папу. Точнее, не только от неё. Это началось от чувства пустоты, которое поселилось в доме после развода. Мать любила её, но любовь эта была строгой, выжидательной. А девочке нужен был кто-то, кто заткнул бы дыру в груди ватой. Сначала порезы прятались под длинными рукавами водолазок. Потом их стало слишком много. Тонкие белые нити шрамов покрыли запястья, бедра, живот. Это была карта боли, вытатуированная на теле. Способ доказать самой себе: «Я хотя бы чувствую, что существую». Сейчас ей шестнадцать. Шрамы побелели, стали похожи на старые трещины на фарфоре. Но дыра внутри так и не заросла.
Сегодняшний звонок отличался от других. — Пап? — Что, Лиз? Я немного занят, мы обои клеим, Светлане некогда... — Я резалась вчера, — сказала она буднично, словно сообщала прогноз погоды. — Глубоко. Крови было много. Мама увидела. Она кричала. Сказала, что если еще раз, она сдаст меня в психушку. Пап, я боюсь психушки. Там решетки. Я нормальная, правда. Просто мне больно внутри.
Влад стоял посреди комнаты с рулоном обоев в руках. Клей капал на дорогой ламинат Светланы. «Психушка. Решетки. Кровь». Эти слова били его по лицу. — Не говори ерунды, — просипел он. — Где мать? — На работе. Оставила мне суп. Суп воняет лавровым листом, меня тошнит. Пап, привези мне пиццу? Или просто приезжай. Посиди со мной. Я открою тебе дверь, я ключ дам соседке...
Влад почувствовал холодный пот. Ехать через весь город? Разгневанная Света. Пропущенный ужин. Нарушение режима выходного дня. — Лиза, давай без истерик, — отрезал он жестко, удивляясь собственной твердости. — Я работаю. Я обеспечиваю вас обеих. Мать вернется — разогреет суп. И вообще, хватит привлекать внимание порезами, тебе не пять лет. Будь сильнее. Он нажал кнопку сброса быстрее, чем успел услышать гудки. Сердце колотилось не от жалости, а от страха. Страха перед гневом Светланы, если она узнает, что бывшая опять тянет жилы.
Вечером, когда дети уснули, Света подошла к нему сзади, пока он считал чеки из супермаркета. — Звонила Илона. Орала, что ты отказался везти Лизу к врачу. Говорит, девочка вскрыла вены. — Психует она, — буркнул Влад, не поднимая глаз. — Манипулирует. Хочет, чтобы мы ей новый айфон купили. Светлана положила руки ему на плечи. Её ладони были горячими. — Влад, послушай меня. Моя хата с краю — это не позиция для мужчины. Девочка режет себя. Это не про айфон. Это значит, что она хочет умереть красиво, понимаешь? Потому что чувствует себя мусором. — Я мусорщик, что ли? — огрызнулся он. — Ты отец, — тихо ответила Света. — Тот самый, который сбежал, когда ей было восемь. Она до сих пор стоит в той пустой прихожей и ждет, когда хлопнет дверь и запахнет твоим дешевым табаком. Ей не нужны твои деньги, Влад. Ей нужно, чтобы хоть кто-то сказал: «Твои джинсы жмут? Бедная моя, пойдем купим другие, самые красивые».
Влад молчал. Внутри него шевельнулось что-то темное и вязкое. Ревность. Эта женщина, Света, учила его, как любить его ребенка. Ребенка, которому он платил копейки, лишь бы отстали. На следующий день был дождь. Влад соврал Свете, что едет закупаться материалами для дачи. Он подъехал к старой панельке Илоны ровно в шесть. Купил в ларьке ту самую пиццу пепперони, которую Лиза любила в детстве, и банку колы. Дешевой, по акции. Дверь открыла Илона. Она постарела, осунулась, но спина оставалась прямой. — Приживать пришел? — спросила она вместо приветствия. — Дай ключ, — бросил Влад. Он вошел в квартиру. Здесь пахло пылью и кошкой. И почему-то свободой. Лиза сидела на кровати, закутавшись в плед. Рукава кофты были закатаны. Она смотрела на свои колени. Влад поставил пиццу на стол. Сел рядом. Достал свой телефон. — Показывай, — глухо сказал он. — Что? — подняла она глаза. Впервые за долгое время в них не было слез. Только бесконечная усталость. — Фотографии. Те, что ты хотела показать в прошлый раз. Собаку подруги. Рисунок. Что угодно. Говори. Я буду слушать. Я постараюсь запомнить.
Лиза долго молчала. А потом протянула руку и взяла кусок пиццы. Сыр тянулся тонкими нитями. В этот момент Влад понял, что построить шкаф-купе — гораздо проще, чем починить то, что сломалось пятнадцать лет назад. Но начинать когда-то надо. Даже если дрожат руки.