Монолог Судмедэксперт

Вы все куда-то бежите, торопитесь, у вас пробки, девальвация, некорректный начальник и подгоревший тост. Вы кричите в трубку: «Я опаздываю, у меня катастрофа!» Катастрофа это ко мне, но у меня уже никто не опаздывает. Мои клиенты, самые пунктуальные люди на свете, они приходят раз и навсегда, и что примечательно, абсолютно ни на что не жалуются. Потрясающая аудитория, тишина, чистота, кафель и лёгкий запах… нет, не того, о чём вы подумали, запах формалина, хлора и несбывшихся надежд. Врач лечит человека, писатель лечит душу, а я… я перевожу с мёртвого на юридический. Все думают, что наша работа начинается в морге, под бестеневой лампой, щелчок секционного ножа, весы для органов, аккуратные стопки протоколов… Нет. Наша работа начинается в три часа ночи, в каком-нибудь сыром подвале, где из освещения, только тусклый фонарик опера и сирена скорой за окном. Приезжаешь на адрес, там драма! Оперативники бегают, бьют копытом, кричат в рации, ищут тайные знаки. Молодой следователь бледнеет, его тошнит в углу, у него экзистенциальный кризис вперемешку с тихим ужасом, он смотрит на меня как на жреца, который сейчас взмахнет руками и назовёт имя убийцы. «Глянь, Петрович, шепчет он дрожащим голосом, тут явно была жестокая борьба, кровь повсюду, его пытали, он бежал, отбивался!» А я… а я просто открываю свой чемоданчик, у меня внутри ни капли драмы, только рутина. Сажусь на корточки, достаю термометр и ректальный датчик, пальцем или динамометром нажимаю на трупное пятно на пояснице. Спокойно засекаю время по секундомеру, нажал побелело, через сколько секунд вернулся цвет? Через тридцать? Значит, прошло меньше двенадцати часов, проверяю мышечное окоченение в челюсти есть, в локтях уже схватилось, до колен ещё не дошло. Живые в коридоре спорят, кто первый занял очередь на наследство, а я по этим трём признакам просто восстанавливаю поминутную, скучную очередь ухода в вечность. «Какая борьба, лейтенант? говорю я, не поднимая головы, посмотри на форму капель крови на полу». Он смотрит круглыми глазами, а кровь она ведь тоже геометрия, она не умеет врать в протоколе, в отличие от свидетелей. Если капля круглая как монета, падение шло вертикально, человек стоял на месте. Если с «хвостиком», как восклицательный знак, значит он двигался, и падал этот знак строго в сторону движения. Тут никто никого не пытал, человек просто споткнулся в темноте, рассёк артерию об угол тумбочки и в панике метался по комнате, пока не иссякло сосудистое русло. Драма умерла, не успев начаться, осталась сухая физика жидкости. Потом привозишь это всё к себе, в бюро, и начинается самое тонкое, то, что скрыто от глаз буйных оперов, лабораторная тишина и экспертиза улик. Вот лежит парень, красивый, молодой, на груди татуировка: «Смерти нет». Ну, как тебе сказать, дорогой… методологически ты прав, души я здесь пока не встречал, но на шее у тебя странная борозда, очень странная. Опер пишет: «Очевидный суицид, повешение», а ты берёшь лупу и исследуешь эту странгуляционную борозду миллиметр за миллиметром. Если она замкнутая, горизонтальная и ниже щитовидного хряща это не суицид. Дорогой следователь, это удавление петлёй, Человека сначала задушили, а потом аккуратно подвесили, чтобы закрыть дело. Ты лезешь внутрь, ищешь надрывы внутренней оболочки сонных артерий признак Амюсса. Нашел? Значит, петлю затягивали на живом. Не нашел? Значит, инсценировка. Или рана, колото-резаная, входное отверстие на коже четыре сантиметра. А внутри раневой канал все двенадцать. Как так? А очень просто: нож вошел по самую рукоятку, и мягкие ткани передней брюшной стенки просто прогнулись внутрь под ударом. Ты берёшь рану, аккуратно иссекаешь кусок кожи, отправляешь в медико-криминалистическое отделение, там эксперт сделает напыление, посмотрит под микроскопом и скажет: «На краях раны микрочастицы железа и хрома, лезвие имело одностороннюю заточку и скос обуха». Всё, орудие убийства описано до того, как его нашли на дне реки. Иногда они привозят абсолютно «чистого» покойника, ни единого синяка, ни одной царапины, внешне загляденье, хоть на доску почёта. Следствие в тупике, рвёт на себе волосы: «Сердце отказало, пишите инфаркт, закрываемся!», нет ребята, инфаркт мы проверим. Я иду в гистологию, беру кусочек миокарда, фиксирую в формалине, режу на тончайшие пластинки буквально в несколько микрон, тоньше человеческого волоса, окрашиваем гематоксилином и эозином, кладу под микроскоп. И что я там вижу? Если бы это был инфаркт, я бы увидел фрагментацию кардиомиоцитов, отек интерстиция, исчезновение поперечной исчерченности. А там идеальная ткань, сердце было здоровым, как у космонавта. Значит, лезем дальше, отправляем кровь и внутренние органы на газовую хроматографию и масс-спектрометрию в судебно-химическое отделение. Химики это вообще люди с другой планеты, они живых не видели со времён института, они верят только графикам. Пока следователь на допросах безуспешно колет подозреваемых, химик настраивает хроматограф, Пик на графике пошел вверх, выше, выше… Бах! Найдено, оксибутират натрия, или какой-нибудь хитрый синтетический аналог, который в аптеке не купишь, концентрация смертельная. И вся ваша версия про «сердечко прихватило» рассыпается в прах, человека аккуратно, без шума и пыли, отравили.
Два соседа, дятьдесят лет жили рядом, не поделили тридцать сантиметров забора, один взял топор, второй теперь лежит у меня. Забор остался на месте, земля осталась на месте, сосед поехал на десять лет туда, где заборы с колючей проволокой. Спрашивается: ради чего была эта геополитика местного розлива? Человек устроен удивительно просто и одновременно невероятно сложно. Все эти клапаны, желудочки, синусы, подвязанные на тончайшую химию, стоит одному винтику дать сбой, и всё, кончился гражданин, перешёл в мою юрисдикцию. Самое сложное в нашей работе, это не анатомия и не физика улик, анатомию мы знаем наизусть. Самое сложное это живые, те, кто приходят за справкой, родственники, следователь от них уже закрылся в кабинете, у него дела, у него показатели, отчётный период. А они идут ко мне, смотрят в глаза и ждут, что ты скажешь: «Знаете, это ошибка, мы тут посмотрели под микроскопом он просто крепко спал». А ты не можешь, ты выдаёшь бумажку с печатью, на ней сухие слова: «Острое отравление веществом нейротропного действия», «Травматический шок» или «Разрыв аорты». Бумажка маленькая, формат А5, а жизнь, которая в ней записана, кончилась. И они плачут, а ты стоишь, у тебя руки в мыле, в голове протокол в трех экземплярах, а внутри… внутри такая пустота, что туда можно без звука запустить товарный поезд. Поэтому мы шутим, боже мой, как мы шутим в ординаторской! Живые нашего юмора не понимают, они бледнеют, крестятся, считают нас монстрами. А нам без этого нельзя, если не смеяться над смертью каждый день, она решит, что ты её уважаешь, испугаешься её, и она подсядет поближе. А нам с ней нужно держать дистанцию, чисто профессиональные отношения, она поставляет материал, я пишу отчёт. Каждый вечер я выхожу с работы, снимаю халат, моюсь, долго моюсь, тщательно, горячей водой, чтобы смыть этот невидимый налёт чужой бьющейся беды и резкий запах реактивов. Выхожу на улицу, вокруг весна, девки в юбках, машины сигналят, кто-то кроет матом соседа из-за парковочного места. Лицо красное, вены на шее вздулись, кричит: «Я тебя убью, гад!». Мне хочется подойти, взять этого ругающегося за плечи, посмотреть ему глубоко в зрачки и тихонько сказать: «Радуйся, дурак, радуйся, что тебя обрызгали, радуйся, что у тебя колесо спустило. У тебя прямо сейчас кровь бегает по сосудам с давлением сто двадцать на восемьдесят, твоё сердце выдает идеальный синусовый ритм, в твоих клетках нет ни грамма яда, а лёгкие качают чистый кислород.  Ты живой! Ты даже не представляешь, какое это колоссальное, незаслуженное, абсолютное счастье, просто стоять в этой чёртовой пробке и орать во все горло». Они не поймут, покрутят пальцем у виска, закроют тонированное окно своего Мерседеса и уедут. Ну и ладно, пускай едут, главное чтобы не ко мне, по крайней мере, точно не сегодня...