Сумеречная комната

Человек в чёрном сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на белый холст. Издалека он казался окном в потусторонний мир — чуждый и безжизненный. Сама смерть — пронеслось в голове.

Комната утопала в сумерках. Плотные чёрные шторы были задёрнуты так тщательно, что лишь узкая щель между ними пропускала толику света, превращая его в бледную, почти призрачную полосу. В этой полосе, словно в аквариуме, плавали пылинки, кружились, забавно искрились.

Взгляд уткнулся в белый прямоугольник. Большой, потёртый этюдник с холстом, который смотрел на него пустым, ослепительно-белым взглядом. Холст ждал. Ник ждал. Холст молчал. Ник молчал. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как стучит сердце — глухо, ровно, безнадёжно.

Он поднялся, опёршись на стопку книг, едва не опрокинув её. Книги качнулись, зашелестели страницами, будто вздохнули, но устояли. Ник шагнул к холсту, сел перед его белизной. Запах красок стал сильнее — терпкий, маслянистый, обещающий. Он зажмурился, предвкушая, как лягут первые мазки, как холст оживёт под его рукой.

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к холсту, но белая пустота резко кольнула, словно ударила током. Резко отдёрнув руку, он завалился назад. Стопка книг, на которой он сидел, качнулась и опрокинулась, и он упал на пол.

— Кисти есть, краски есть… Чего ещё не хватает?!

Лёжа на полу, он уставился в потолок. Там, в полумраке, прятались тени — знакомые, но чужие. Он повернул голову и увидел альбомы, разбросанные по полу. Подтянул один из них, провёл пальцем по обложке, открыл. Листы были испещрены старыми набросками — лица, силуэты, линии, которые он когда-то считал важными. Теперь они казались нелепыми и чужими. Он откинул альбом в сторону, дотянулся и взял следующий. И снова чужие картинки.

Чёрный будильник замер на отметке без пятнадцати двенадцать.

Человек в чёрном встал. Медленно. Будто тело не слушалось, будто каждый сустав затек от долгого сидения на холодном полу. Он сделал шаг, второй — ноги ступали тяжело, нехотя. Подошёл к шахматной доске, на которой одиноко стояла кружка. Взял её. Обвёл пальцем край — на доске остался мокрый след. Поставил кружку на место. Затем снова взял. Кружка была тёплой. Он не помнил, когда наливал чай. Или не наливал. Он пошёл на кухню.

Там было темно. Знакомо. Он знал, где выключатель, даже не глядя. Протянул руку, нашёл его на ощупь, щёлкнул. Тусклая лампа под потолком зажглась с лёгким гудением, выхватив из темноты часть стола и край раковины. Ник поставил кружку на стол. Потом взял чайник. Налил воды. Поставил на плиту. Всё это он делал не думая — руки знали последовательность, тело помнило ритуал. Он даже не смотрел, что делает. Смотрел в стену перед собой, белую, пустую. Такую же, как холст.

Взгляд упал на стол. Рядом с пустой пепельницей лежала синяя пачка сигарет. Он взял пачку, повертел в руках. Синяя. Чужая. Он не помнил, чтобы покупал такие. Но пачка была его — он узнал помятую бумагу, надорванный край. Он вытянул тонкую сигарету и закурил.

Смотрел, как тлеет сигарета. Как дым поднимается к потолку, смешиваясь с темнотой. Чайник закипел. Пар свистнул, вырвался из носика, заструился вверх. Ник не пошевелился. Смотрел на сигарету, на тлеющий кончик, на пепел, который уже начал загибаться и вот-вот должен был упасть. Ждал, когда упадёт. Пепел не падал. Он смотрел на него, заворожённый этим маленьким неподчинение законам физики. Потом сигарета догорела до фильтра. Он затушил окурок в пепельнице. Выключил чайник.

В прихожей что-то упало. Глухо. Тяжело. Ник обернулся. Звук шёл оттуда, из темноты прихожей. Он встал, подошёл к дверному проёму. На полу, прямо у входа, одиноко лежала белая туфля. Женская. Изящная, с маленьким каблучком. Она лежала на боку, словно её только что сбросили. Или забыли. Или потеряли.

Ник смотрел на неё. Что-то шевельнулось внутри — смутное, похожее на узнавание. Он знал эту туфлю. Видел её раньше. Где? Когда? Мысли ворочались лениво, не желая складываться в картинку. Он попытался вспомнить, чья она. Вспомнил. Белое платье. Золотистые волосы. Звонкий смех. И туфля, летящая в него. Он даже ощутил, как она стукнула по лбу — не больно, скорее обидно. Или нет? Всё это было где-то далеко, в другой жизни. Или во сне.

Ник поднялся. Подошёл к туфле. Наклонился, чтобы поднять её, но замер. Прямо перед ним было зеркало. Он не заметил его раньше. Или оно появилось только что. Или всегда здесь висело. В зеркале отражался он. Уставший, бледный. С тенью щетины на лице. Он смотрел на своё отражение. Отражение смотрело на него. И улыбалось. Широко. Не его улыбкой.

— Скучаешь? — спросило отражение.

Голос был его. И не его одновременно. Низкий, вкрадчивый. Чужой.

Ник моргнул. Отражение не исчезло. Оно продолжало улыбаться, и в руке у него был бокал. Маленький, пузатый. С янтарной жидкостью. Отражение поднесло бокал к губам. Сделало глоток.

Ник почувствовал вкус бренди. Тёплый, слегка сладковатый. Он не пил. Но вкус был. Янтарная теплота разлилась по горлу, хотя он и не делал глотка. И в тот же миг комната вокруг стала ледяной — будто кто-то распахнул окно в зиму. Ник поёжился. Воздух стал вязким и колючим.

— Не хочешь присоединиться? — спросило отражение.

Ник перевёл взгляд на пол. Туфли уже не было. Он перевёл взгляд обратно на зеркало. В нём отражался он сам. Уставший, бледный, обычный. Без бокала. Без улыбки.

Он пошёл в комнату. Собрал альбомы, разбросанные по полу. Кинул их на край этюдника. Долго сидел, глядя то на них, то на белый холст. Где-то в груди пульсировала глухая, ноющая пустота. Но он ждал. Ждал, что холст заговорит, что линии сами собой лягут на бумагу, что вдохновение ворвётся в комнату, как сквозняк, и он, как угорелый, безумный творец, схватит кисть и… Но ничего не происходило.

Ник потёр лицо руками. Взгляд скользнул по комнате и снова замер на холсте.

Стрелка давно остановившихся часов дёрнулась. Тихо, почти незаметно. Поползла вверх.

А затем комната выдохнула холодом. Резко, обжигающе. Ник почувствовал, как воздух стал плотным и тягучим, будто кто-то превратил его в лёд. На стёклах, которых он раньше не замечал, стал проступать иней — тонкие белые узоры, ползущие от краёв к центру. Ник выдохнул, и пар белым облачком повис перед его лицом. Пальцы начали неметь. Он сжал их в кулак, пытаясь вернуть тепло, но холод проникал глубже, в самую середину груди, туда, где пульсировала пустота.

Внимание привлёк открытый альбом, лежащий на самом верху стопки. На первой странице был не набросок, а что-то написано корявым подчерком. Ник взял альбом и прочитал первую строчку:

«Белый ветер не знает ни слова о жизни...»

Странно. Он не помнил, чтобы писал это. Но почерк был его. Или помнил? Он перелистнул страницу. Снова только одна строчка.

«…Чёрный знает о смерти, но будет молчать…»

Наугад, он перелистнул несколько страниц и нашёл ещё одну.

«…Синий призрак испачкает словом надежду…»

Следующая страница...

«…Красный криком разбавит безжизненный взгляд…»

Стрелка пошла быстрее. Часы ожили. Тиканье наполнило комнату — тихое, но настойчивое, словно время вдруг вспомнило, что оно существует.

Белый. Чёрный. Синий. Красный. Он схватил простой карандаш и начал писать. Быстро, неразборчиво. Строчки ложились на бумагу одна за другой — слова, образы, обрывки чувств. Он писал, и бумага принимала всё, не задавая вопросов, не требуя цвета...

Стрелка на часах замерла. Дёрнулась. И снова пошла.

В комнате резко похолодало. Стекла покрылись тонкой коркой льда. Ник выдохнул — пар вырвался изо рта густым облаком, смешался с полумраком и исчез. Холод стал плотным, осязаемым. Он чувствовал, как воздух обжигает горло при каждом вдохе, как пальцы теряют чувствительность, как по спине пробегает дрожь. Но он не шевелился. Не мог. Холод сковал его, приковал к полу, заставил смотреть на холст.

На холсте начали проступать линии. Словно невидимая рука рисовала их. Смутные и еле различимые, они медленно складывались в контуры лица. Плечи. Девушка в кресле, поджав ноги. Длинное зелёное платье.

Ник не двигался. Не дышал. Смотрел, как образ становится чётче.

Девушка на холсте повернула голову. Она смотрела на него.

Он медленно поднял руку, коснулся холста. Ткань была сухой, холодной. Он ожидал, что почувствует тепло — но нет. Холод, идущий от холста, был глубже, чем холод комнаты. Он убрал руку. Пальцы онемели.

Девушка на холсте улыбнулась. Почти незаметно. Только уголки губ приподнялись.

Ник перевёл взгляд на лист альбома. Строчки начали расплываться. Буквы исчезали одна за другой. Словно кто-то стирал их невидимым ластиком. Строчка за строчкой. Слово за словом.

Бумага стала чистой.

Ник смотрел на пустой лист. Потом на холст. Тот снова зиял только белой чистотой.

Он вырвал исписанный, но пустой лист из альбома, скомкал и бросил на этюдник...

За плотными шторами пробивался серый свет. Рассвет или вечер... Или просто свет.

Он сидел на полу, смотрел в пустоту.

Он ждал.