Отцовство

1 глава

Завершалась учёба и школьную парту 
некто Вилсон во сне будет видеть пока
для него не наймут катафалковый чартер, 
и отправят в утиль кости гнить и бока.

Всё забудется там, где Аид входит в реку
и веслом в лоне Стикса волну бередит,
а пока перед парнем чванливый директор
говорит что у мальчика всё впереди.

Выпускник с аттестатом в его кабинете
возле карты Америки долго стоял 
и, казалось, на ней он чего-то приметил. 
Верно, хочет убраться в чужие края?

Как рулетка судьбы, вдруг завертится глобус. 
Без немалого опыта прожитых лет   
можно взять и отважиться сесть на автобус,
из-за ссоры с папашей скопив на билет.

И неважно насколько уехать непросто,
но приятно нагадить плохому отцу
в горделивую душу под кожею толстой:
"На костях самомнения предка танцуй!"

Строг излишне с детьми. С ними, но не с собою.
За проступки порол их нещадно, а сам
каждый раз по три дня выходил из запоя.
То и дело, бранясь, поминал небеса.

В диссонансе от хлёстких и яростных матов
принуждал несогласных пойти далеко. 
Прилипилась к одной из общин харизматов
повидавшая горе супруга его.

И в молитве крича:
— Дух Святой, посети нас! 
Изменяющий сердце, спаси и коснись! —   
относила с надеждою сверх десятины,
а он всё лицемерил, казнись не казнись.

Неурядицы вечно в их стареньком доме
и нотаций накал не стихал ни на день:
— Будь я праведным Лотом, гореть нам в Содоме. 
На занятия скромное платье надень!!!

Дочь исчадие ада, а он проповедник. 
И сынок негодяй, и жена во грехах!
Неустанно выдумывал винные бредни
и не думал, что речи его чепуха. 

Похмелится, враждуя с планетой со всею, 
и семью за проступки корит в раз иной:
— В каменистую почву я сею и сею. 
И что слышу? А слышу хулу за спиной.

У меня в детстве не было даже и части
от того, что трудом добываю для вас!
Чтобы стали ценить, может надо скончаться?! - 
он, как редкая стерва, богат на слова.

У других жёны в зиму укрыты мехами,
всё что хочется есть у соседских детей,
и мужья не горды, как запойный механик.
Мэттью Вилсон заботился лишь о еде.

Для скандала порой даже повод не нужен.
Самомнение тешил, кричал на жену.
"Почему не котлеты сегодня на ужин?
И котлеты сегодня опять почему?

Кто купить надоумил косметику дочке?!
Чтобы в маму пошла и по кругу потом?!
Дабы вас обеспечить, продать ли мне почку?
Вы жилище моё превратите в притон!

Расходилась по сектам, как будто не знаю,
что любовника в них ты желаешь найти?!
Я тебя разлюблю!" — от подобных признаний
Эмма вечно в слезах и щемило в груди.

И плохие отметки, и руки немыты,
а у парня, как водится, нрав бунтаря.
Получалось, на складе у дядюшки Смита
подрабатывал нынешним летом не зря.

Собирается! Выпала парню возможность
кардинально поправить судьбу и свою.   
И попутно, вложив оскорбления в ножны, 
не погубит характер в словесном бою.

Верно, хватит купюр на покупку билета
до Сиэтла, в котором укрыться горазд,   
оставляя и маму с её грустью светлой, 
что заходит к шерифу рыдать иной раз. 

И опять карандашный надломится грифель.   
Как супругу такую подложить свинью? 
— Муж однажды забьёт вас, — помощник шерифа
уговаривал Эмму разрушить семью.

Мать подать на развод не сумеет и грудью
заслонив мужа, станет словами сорить.
Стыдоба, на причастии шепчутся люди.
— Значит, нужно сбежать до прихода зари, —

сын решится, дрожа как листок, лунной ночью.
Даже путь в сотни миль с первых робких шагов
начинается в ужасе. Если захочешь
целый мир изменить, к ним всегда будь готов.

Пересмотрит киношку про Фореста Гампа,
заиграет свой гранж патловатый Кобейн,
и окно не закрыв, и не выключив лампу,
на папашином фото оставит: "The pain!"

Не желая прощаться с треклятым тупицей,
из окошка полезет на склон гаража,
опасаясь отца, не боясь оступиться.
Столько сеял, пора собирать урожай!

"Иногда, неизвестность опасней рутины" —
паренёк впишет фразу в домашний дневник
и ругнётся на мать:"Оставайся с кретином!
Но меня в своём выборе не обвини!

Каждый стать кузнецом своей жизни обязан.
Мы для поиска счастья находимся тут", —
и, спускаясь по кроне кудрявого вяза, 
из окна на втором очутится в саду.

Перед юношей мир. Гнев отца предсказуем.
Как же так, не сказал прочь сбежавший: "Пока"?
Как обычно, Христа поминающий всуе, 
разойдётся и волю даст крепким рукам.

А потом загрустит и раскается даже.
"Я достойным главною семьи быть хотел!" — 
и, глоток заедая солёной фисташкой,
душу другу представил во всей наготе.

Хью и Мэтт год какой завсегдатаи бара,
лиц отёкших видок нездоров, но упруг:
"Я — плохой. Эми — ангел, мы с ней и не пара.   
Некудышный отец и такой же супруг.

В меру сил бедолаге поддакивал Хьюберт. 
Собутыльника пьянь разве бросит в беде? 
— Угощай. Надерёмся и вызовем Убер.
— Он, я чаю, не думает как о скоте

обо мне, что не стал и для сына примером. 
И карьеру не сделал. И запил, как чёрт.
Знаю, что фарисейством порочу и веру, —
(затуманенный взгляд в потолок распростёр).

— Я и сам-то примера не знал. Сирота ведь.
Не исправят ошибок пустые слова,
но на истинный путь их пытался наставить.
Процветание там, где мужчина — глава.

С мужа всё начинается в семьях, запомни!   
И худое и доброе. Сдался и взмок?
И разруха настанет в сердцах, как и в доме.
(Повторял, что примером быть просто не смог).

— В чём ошибся и как проложил между нами
из надуманных распрей каньон, подскажи?!
Дед его полноги потерял во Вьетнаме
и желание жить. И желание жить.

Иногда просыпался ночами, рыдая.
Мама рядом сопела: "ты дома, родной!"
Изуродован джунглями Индокитая, 
вместо сердца хранился под рёбрами гной.

Помню, как по приезду вручили медали, 
на трюмо треугольником сложенный флаг,
но ни ногу, ни смысла вернуться не дали.
Сам себе стал отец мой соперник и враг.

И когда недостаточна крепость абсента,
погружавшийся посттравматический шок, 
на иное спускал до последнего цента, 
чтобы стало в илюзиях всё хорошо.

Что ни день, то выменивал вещи на дозу. 
По нему плакал морг или даже тюрьма!
Мать пыталась препятствовать. Бил, отморозок.
И откуда взялось в папе столько дерьма?! 

А потом и супруга подсела на гадость.
Ангел смерти вселяет в зависимых зло
и за год от семьи ничего не осталось. 
Вырос я безотцовщиной с тётушкой Ло.

В эти годы в груди что-то нежное сгнило. 
Я, как ветка, сломался. Нутром огрубел.
Жили в доме с ней вместе и с дедушкой Нилом,
относившимся к дочери, будто к рабе.

Сделать то, сделай это. Как белка вертелась.
Осуждать ли? Беднягу разбил паралич.
От постели его вечно жутко смердело,
но устроился, как в старину короли.

Разминала ступни, поправляла подушки. 
Омывала беднягу с макушки до пят.
Ей дурные советы давали подружки: 
"Бог возьмёт Нила скоро, живи для себя!"

Помню пышки пекла, к чаю жарила хворост.
И любила сидеть на веранде с котом.
Потому, что бездетна, мне тётя Долорес 
по наследству в итоге оставила дом.

Где и ныне живём: старый дом с мезонином.   
Для желанной семьи строил дедушка Нил, 
от того и приглядывать ценно за ним нам. 
Как известно, инсульт бросил планы в камин.

Овдолел рановато и милую дочку, 
как дурная хвороба, к себе приковал
и Долорес поставила жирную точку 
на мечтах о супружестве, словно вдова.

Было разное. Впредь не сужу её строго, 
но одно только высказать Богу хочу,
если б чёртов папаша не умер до срока,
то и я бы за Нилом не драил мочу.

Из ошибки ошибка растёт. Что за гадство?! 
И понять, и простить мог такого осла б?
Эмма в курсе и даже за рукоприкладство
не карает. Жалеет. По правде я слаб.

А про деда и тётю истории детям
не решился поведать. Кто это снесёт?   
Я и сам изуродован некогда этим.
Но жена обо мне знает всё. Знает всё.

Как там сын без поддержки? Без лишнего цента?
Парню только семнадцать, а я опекун.
Инсулин очень сложно купить без рецепта.
Две недели не спал. Больше так не могу!

Эмма плачет в подушку. Ходили к шерифу.
В октябре день рождения сына и мы
потеряем возможность, хоть косо и криво, 
повлиять на юнца, — Мэттью Хьюберту ныл.

Сквозь глотки пробивались всё реже и реже
речи здравые. Воздух и дымен, и прел.
В то же время, в пути на другом побережье, 
сын его нёс из Волмарта бургер и ел.

Через месяц набрали с окраин Сиэтла: 
"Всё в порядке со мной. Правда ехал дня два".
В трубке слышно — печалью терзается светлой.
Мать рыдала:
— Я видела про вещества

и бездомных кино, или блог на ютубе.
Ты хороший. Мои опасения — бред.
Зазубри, милый мальчик, тебя что-то сгубит
и сгорю на глазах. Помни и о сестре.

Материнское сердце исплакалось кровью.
Не свяжись с негодяями, мой дорогой! —
и совсем позабыла спросить про здоровье.
И поэтому вновь потеряла покой.

Утешала себя и молиться пыталась,
и боясь разболтать о сыновьем звонке,
как-то видит у мужа от жизни усталость
в помутневших глазах. Он и с ней, и ни с кем.

И беседа, срывая печати с секрета,
завелась, чтобы Мэтта слегка ободрить:
— Сын в порядке почти. Позвонил из Сиэтла.
Перекинуться парочкой фраз, часа в три.

Говорит, что на время соцсети забросил.
Это, видимо, юности яростный бунт?
Я едва разбираюсь в подобном вопросе.
И пошла нагло врать обо всём наобум:

— Уверял, что прибился к церковной общине.
И у бунта, похоже, есть некий лимит.
Надо думать о сыне, но как о мужчине.
Чарльз уже повзрослел. Не заметили мы.

Может, и воротится ещё, как в той притче
что рассказывал пастор о блудном сынке? —
взволновалась она в утешающем спиче,
аж кувалдой стучит в поседевшем виске.

Шаг за стол и присел Мэттью. Эмма всторонке,
капля пота слезою пошла по лицу:
— Позвонил из Сиэтла тебе и сестрёнке
и ни слова отцу?
— И ни слова отцу... 

Атеист он, я знаю. Какая там церковь.
Не пытайся меня успокоить враньём, —
снова грубостью слабость наружу извергнул. 
На душе его стало кружить вороньё.

Из под крана набрал в кружку тёплую воду.
С виду был жизнью очень измучен и тощь.
И, случайно, взгляд пал на семейное фото,
где стояли они, сын и юная дочь.

— Навсегда не останутся рядышком дети.
Не тираном запомниться надобно нам.
Сына я упустил, и боюсь, что и с Бэтти
потеряю контакт. Злится сильно она?

Если сможет понять и простить, то заплачу.
Я копил тут на лодку, возьми ей чего
пожелает родная,— и вынул заначку. 
Эмму за душу взял оборот речевой.

И сидели они, и в себя, и на вазу 
глядя, там где частично завяли цветы,
и листва опадала с кудрявого вяза.
— Слава Богу есть ты.
— Слава Богу есть ты.

Если Чарли нигде на работу не примут
то и он, стало быть, загрустит по тебе
край родной, где влияет губительно климат
на течение астмы и на диабет.

Рисковать благородно, ведь люди конечны.
Сквозь одышку наверх и считать этажи!
В рюкзаке аттестат, сотня баксов, аптечка.
И простая мечта в корне выправить жизнь.



2 глава.

В жизни будто в смартфоне слетели настройки.
Не хватало деньжат на еду и жильё.
С мексиканцами Чарли трудился на стройке.
Был подсобником. Часто кидало жульё.

После смены хворал: "как же плечи болят-то".
Мать сказала бы "хочешь вернуться? Кивни!"
"Закупись инсулином, заправь ингалятор", —
фразы новые смело пролезли в дневник.

Лишь усердным дано доползти до вершины
и не факт что они не сорвутся потом.
У него в планах было скопить на машину
и в глуши в ипотеку взять крохотный дом.

А чего сразу — взять? Лучше взять и построить.
Правда многое надобно делать уметь.
На ошибках учил это с виду простое
и полезное нечто. Был в гибком уме.

Что ни месяц, то рос над собой в каждой сфере.
Стал плечистым и грубым. Читай возмужал,
но старался остаться по нраву не зверем,
хоть и ел барбекю жадно прямо с ножа.

Ни как прежде над порцией, чуя угрозу, 
нависая натурой встревоженной всей.
Сам себя утешал: "контролируй глюкозу
и тогда поживёшь чуть ни как Моисей!"

Что ни день сам себе делал крепкий пинок он,
чтоб не сдаться когда неудачи попрут.
Становился могуч, а душе одиноко.
Одиночество зло, как для Цезаря Брут.

В каждом деле свои и успехи и беды.
Распускается и опадает листва.
Ест ханда по ночам, а когда весь в труде ты
и она отступает на шаг или два.

В том числе пребывал в интенсивной работе,
чтобы занят был чем-то всегда и везде,
рассуждая о каждом ампере и вольте,
о бетоне, о неллером вбитом гвозде.

Как умел изучал об оправданном риске,
но старался не мыслить о самом плохом, 
не влезал на леса без тревоги о близких.
Шёл к успеху. Взбирался, как люди на холм.

— Стану тоже начальником, — думал подсобник
Чарли, глядя на шефа по имени Биф.
Замечал босс:
"А этот парнишка способный!
И смекалист, и трезвенник, трудолюбив!

Видел я многих кто просто катится к низу.
Отработал и ладно. Не прост он поверь!"
И не знал шеф что Чарли открыть хочет бизнес,
если денег накопит, со дна всплыв наверх.

В зимний вечер, когда парни делали крышу,
в перерыве спросил у хозяйки глоток.
Интересная девушка с именем Триша
дочь заказчика с ним посмеялась чуток

непонятно над чем, точно что не над ним, но
отпечаталась встреча их в памяти столь,
что сознался ей в чувствах своих анонимно,
написав: "пригласить кофе выпить позволь!"

Юность страстью зажечь в силе и с полуслова.
Строг её двухметрового роста отец
и каким бы бугай не казался суровым
все запреты ничтожны в святой простате.

Что случилось потом знать не знал Юджин Бишоп
(повторюсь — не похож на святошу ничуть),
и легко бы всю дурость из юноши вышиб.
Но что было, то было и я промолчу. 

Полетели — недели, за месяцем месяц.
Даже с матерью толком не поговоришь.
захватило дух как при падении с лестниц.
Он звонил только ей:
— Здравствуй, милая Триш!

— А ты правда меня, наигравшись, не бросишь?
— Твёрдо верь в нас, родная, и в чувства мои, —
сам себе, как и Трише, на этом вопросе
врал уверенно будто он Сатанаил.

И работа не спорилась уж, как в начале.
То не выйдет на смену, то чатится с ней.
"Я похоже ошибся в нём",— думал начальник.
В Чарли страсть и стихи дали плод по весне.

Расцветала подруга его ярче лилий
от услышанных ею волнительных слов
и сростались две плоти в клубок рваных линий.
Правда в них обитало неявное зло.

Обольщён обольстивший и два сердца могут
на кровати сплестись меж собой, как удав
и отдать себя Богу, а так же и в ногу
вдаль по жизни пройти, всё друг другу отдав.

И не то, чтоб юнец сам с собою нечестен,
но гормоны накал свой погасят о быт.
Накопить надо тысяч хотя бы под двести,
чтоб не врать про возможность совместной судьбы.

"Всё равно что забыл про страховочный трос ты
и сорвался с высотки на землю, ко дну" —
и, как водится, судьбы двух юных подростков
две полоски на тесте сливали в одну.

Возле зеркала Чарли шептал, понимая,
что семью прокормить очень сложно пока.
Это было весной, двадцать третьего мая.
Сдрейфишь если, то в милой познаешь врага.

Ей волнительно. Бедная плачет и плачет.
Как непросто решиться на первый аборт.
— Зря мужчиной считала, он всё ещё мальчик, —
овладел бедной хлёстких эмоций напор.

Вскоре мать её Эбигейл Бишоп о дочке
затревожилась: "Чуется, что-то не так,
ведь и ливени не столь громко по водосточке
плачут ночью, как Триш.
— Дочь, ты не занята?"

Как обычно — бардак, ноутбук на зарядке:
— Не узнает отец. Между нами скажи,
что случилось? Я вижу, что ты не в порядке, —
ковырялась в кромешных потёмках души.

Непростым разговор получился и Триша
отбивалась от матери чуть ли не час. 
Погоди и сорвёт ей протёкшую крышу,
но решился руки попросить юный Чарльз.

Позвонил. В трубку буднично просит о встрече. 
Накрутила себя: "Раньше срока не ной.
Я же чую нутром про аборт будут речи.
Говорит побеседовать хочет со мной".

Под ребром жадно кошки скреблись, или мыши.
На щеках видно слабых нервишек следы.
— Будь моею супругой, Патриция Бишоп!
Стать Патрицией Вилсон согласна ли ты?

Стих в уютном кафе шумный пятничный гомон,
будто с кафедры церкви читали Танах 
и футляр достаёт с серебристым кольцом он,
и встаёт на колено, и плачет она.

"Я согласна! Согласна навеки быть вместе!" 
Что такое помолвка у них за спиной 
просвещает ребёнка мать: "Это невеста". 
Аплодирует зал, как в наивном кино. 

Кто влюблён, те обычно лобзаются нежно.
Поцелуй это исповедь о красоте.
Окрылённой вернулась домой и, конечно,
Эбигейл поняла всё, а с ней и отец. 

Чемодан собрала. Стало быть переехать
решено. Эби плакала.
"Мама, не спорь". 
И неважно ей было придут ли к успеху, 
или жить им с кредитки с закатов до зорь. 

Юджин громко сердился и двери на гвозди
заколачивать в доме своём обещал,
а она:
— Дайте слово захаживать в гости.
Весь багажник такси в дамских ярких вещах.   

Ключ в замке чемодана сломался случайно.
И махая рукой, им с улыбкою дочь
повторила:
— Люблю! Заходите на чай к нам.
Чарли вещи собрал. Был прилипчив, как хвощ.

Взгляд отца её полный лихой неприязни
обвинял молча в худшем её жениха,
а в глазах у красавицы юной и праздник, 
и волнение. Юджин ворчал: "Что за хам?" 

Чуть лицо не разбил парню будущий тесть, но
через месяц нагрянул с женой и спросил:
— Сможешь снять дом побольше? Здесь грязно и тесно,
а мой внук жить не должен в подобной грязи, —

обняла дочь отца у дверного проёма.
И ей отдал конверт со словами "от нас".
Мать встав рядом смахнула слезу умилённо:
"лишь бы ты не осталась в итоге одна!" 

Обсуждали за ужином скромную свадьбу.
Волю дай близким косточки все перетрут.
— И родителей Чарли нам тоже позвать бы?
Парень мямлил, что можно, но мать и сестру.

В разговорах подобных быть надобно стойким.
— Если твёрдо решил дочку замуж ты взять,
чем планируешь в жизни заняться в итоге
разреши разузнаю, единственный зять?

Вы равестники и ожидать от тебя мне
неразумно каких-то чудес и высот,
но учти, если вдруг мой цветочек завянет, 
больше в жизни ни с кем Чарли не повезёт.

Понимаешь о счастье её беспокоюсь.
Импульсивна. Ещё штат иной убежит
от родителей прочь? Я подобную горесть
не смогу сбросить с плеч, будто камень с души.

Как родится малыш, так меня и поймёте.
Вот на этих руках нянчил крошку мою! —
правда Чарльз помрачнел на лирической ноте. 
— Юджин, я как отца вас теперь узнаю.

Пред собой ставлю цель влезть в строительный бизнес.
Как пойдёт? Не пойдёт? Поглядим-поживём. 
А на месяц медовый отправимся в Пизу.
(Взял нахрапом симпатию тестя живьём).

Загадала невеста:
— Вернёшься в соцсети
обновим аватарку: ты франт, я в фате
и, пожалуй, не стать самой милой на свете, 
но уж точно счастливей не будет нигде! 

И спеша отлучился в уборную Чарли,
чтоб набрать маме. Рёбра сдавило чуток.
Этот вечер запомнит, бесед важных чары.
В нём эмоций лихих забурлил кипяток.

И намокнет лицо, словно болен потницей:
— Мама, здравствуй!
С другого ответят конца:
— Я давно не могу до тебя дозвониться.
Что случилось? Весной хоронили отца.

И замрёт сердце, и оборвавшийся голос.
Дрожь заводит рукой с запотевшим кольцом.
И припомнится школьный крутящийся глобус, 
и автобус. Последняя встреча с отцом.

Сожалеть об утраченном грозная мука.
— Вроде папа не стар. Был он вроде не стар.
И добавила мать самым тягостным звуком:
— Он тревожился много. Случился удар.

Ты пропал. У тебя ведь повышенный сахар.
Я подумала было худое... погиб.
Можем вместе проведать его вазу с прахом.
Он лежит под рядами темнеющих лип.

Заезжай, будем рады тебе я и Бэтти.
Тошно, как никогда, хоть на стул и в петлю, —   
и не знал что ответить. Не знал что ответить.
— Я приеду. Я вас очень сильно люблю.

Позвонил рассказать, что готовлюсь стать папой 
и что папу ещё потерять не готов.
И заплакал он. Горестно очень заплакал.
И себя ощутил гаже мерзких скотов.

Пепелился души его выжженый остов.
Тихо в зал вышел, ухом припал к животу
слушать как сын расскажет про важность отцовства.
Чарли шепчет:
— Родись. Без тебя как в аду.

3 глава. 

Уверяла Патриция: "справимся вместе. 
И давай поскорее твой дом навестим.
Я и так бы хотела куда-нибудь съездить,
не бывавшая дальше родных палестин.

У отца взять машину? До Юты неблизко".
Подались на восток по шоссе и на юг. 
Неспроста Триша — Бишоп, что значит Епископ, — 
он подумал и обнял невесту свою.

На пороге встречали их Бэтти и мама.
До того пыль глотали в дороге два дня,
а хотелось рыдать, не вставая с дивана, 
и напиться впервые. Родня есть родня.

При объятьях у Чарли под ложечкой ком встал.
"Это тётушка Дрю, это дедушка Нил" —
важно фотоальбом показать при знакомстве. 
Через время и свадьбу сыграли они.

После месяц медовый, слетали в Европу. 
Сын родился когда наступала зима.
Снилось Чарльзу как он у отцовского гроба
с малышом на руках громко сходит с ума.

На ребёнка в кошмаре смещается ракурс:
как Исак и Аврам сцена. Скоро конец.
"Так прими же его! Я назвал сына — Маркус
в честь отца твоего, дорогой мой отец.

Ты о нём говорить не любил, но я буду 
помнить корни свои. Изменился давно".
И как в тёмном обряде киношного Вуду
полилась чья-то кровь на могильное дно.

Среди ночи от крика подскакивал Чарли.
В качке мирно сопел им возлюбленный сын.
— То ли травма из детства? — неверящий в чары
рассудив, суеверным утёр бы носы.

Крошка рос и родителям в будничность свет лил.   
"Ты для счастья рождён. Спи, мой! Баю-баю!
Для тебя я горбачусь в стройфирме в Сиэтле
и упорно по баксу коплю на свою.

Чтобы вырос нужды, как и горя, не зная.
Хоть бы только здоровьешко не подвело!"
Не видала кошмаров кровинка родная. 
Верно с мамой и папой мальцу повезло.

Им бы взять и погодкой родить и второго.
В ипотечное рабство до старости влезть,
расствориться в создании отчего крова.
Неудобно что денег подбрасывал тесть.

Что ни делал в итоге что есть проедалось.
За аренду и за медстраховку квитки.
А копилась одна только злая усталость 
и росло онемение правой ноги.

Каждый месяц взросления множил заботы.
— Не богат в двадцать семь! Не залезть бы в бокал.
Понимал что однажды ходить на работу
станет просто немыслимо. Сахар скакал.

И в аферы полез. Попрощался с покоем. 
Рассуждал сквозь касскад неудач и интриг:
— Мне заказчик один рассказал про биткоин. 
Он во всей этой теме прошаренный гик!

Всё продам и куплю комплектуху для фермы
и намайним себе мы хотя бы на дом!
Курс биткоина выростет или же вермут
самым близким товарищем станет потом.

У системного блока кричал: "накопай нам 
поскорей новый блок!" — был нервишками слаб.
Даме сердца его представлялись комбайны, 
на грунтовой обочине ржавый пикап.

На стезе обсуждения бизнес-стратегий
потеряла жена обсуждения нить:
— Пачку Памперсов, муж, захватил бы в аптеке.
Хватит совести в глупости Тришу винить? 

Посещал по работе Чикаго и Бостон.
Половину от прибыли в стройку пошла
и не вмиг цель достигнет, кто тянется к звёздам.
В горне от серебра отделяется шлак.

Позабыл уделять две недели на отпуск.
Плотный график сулил заработать инсульт,
где дрожащею стрелкой безумствовал компас.
Что ни день по дороге колёса несут.

Овладеть поскорее несметным богатством 
хоть и не самоцель (был ни против, ни за), 
нет мечты кроме этой. Шептал: "не погас ты?!" 
Но опаснее жить в социальных низах.

Час на то и на то. В сутках двадцать четыре.   
Да и те через раз проводил вне семьи.
Кто дороже всего для него в этом мире
недостаточно часто мог видеться с ним.

Слава Богу супруга его не из бестий, 
и во время потерь подставляла плечо.
Он горел для родных, этим радовал тестя. 
От успеха под ложечкой сладко печёт.

И сестрёнке помог, и заботу о маме
и прилюдно и тайно, как мог, проявил. 
По приезду к ней стал завсегдатаем в храме.
Невозможно Творцу угодить без любви.

В дом с годами достаток пришёл понемногу,
но я лично не видел не знающих бед.
К тридцати бедолаге оттяпали ногу.
Никого никогда не щадил диабет.

И второй-то беда, а для первого типа
недостаточно и миллион заплатить 
шарлатанам за бады от рака и гриппа.
Бесполезен был даже и семаглутид.   

Вера в Бога для прочих людей панацея,
а у близких традиция ради корней,
потому проступала печаль, на лице яд 
и твердил он:
— Умру. Приходите ко мне.

Вот бы только дожить до взросления сына!
Благородная цель это как не крути,
но в себя уводила болезнь, как в трясину.
И отвергнуть не мог он её нарратив.

Разрушает глюкоза сильнее, чем вирус. 
"Дай пожить ещё, Господи, ради Христа!"
И сынок возмужал. Незаметно, но вырос.
Правда радостью быть для отца перестал.

Проводил время вместе с родителем редко,
но спешил на прогулки и в школу бегом,
называя отца, то папашей, то предком, 
и прилюдно стыдился звонков от него.

Что отец вечно занят был парню обрыдло. 
"Бизнес разве быть может важнее семьи?" —
за столом сидя с ними косился с обидой
и как будто кричал: "всё что дал мне — возьми!" 

Чарли Уилсон ронял слово:
— Я же люблю вас...
— Не меня и не маму, а деньги! Всё врёшь! — 
и, довольно картиной подобной любуясь,
понимал что брала сердце отчее дрожь.

Загоняет в гараж Маркус битую Теслу.
На учёбу проспал. И бунтарь и "сова".
Говорит что влюбился в одну поэтессу,
говорит что хотел бы всю жизнь рисовать.

— Ночью волны смотреть мы ходили на пристань.
Вы застряли в эпохе TV и газет!
У природы учусь! Для чего мне ваш Принстон?!
Как и ей. Ведь она не такая, как все.

И что творческий парень он, а не бездельник.
Что романтик среди спекулянтов и лжи.
Об заклад бился — Сьюзан с ним не из-за денег!
Ну а если ошибся, то незачем жить. 

Любит кистью и маслом с волной обниматься,
а не графики с курсами криптовалют
и когда календарь маякнёт "восемнадцать" 
обещал:
— Вот увидишь из дома свалю!

Узнавал Чарли в сыне себя и тем горше:
— Значит, всё решено и судьба такова.
Я-то ехал в автобусе прочь, а не в Порше
и не в Тесле. Пустела моя голова.

Не пройдёте вы с ней сквозь года рука в руку.
У интриг безрассудных печальный итог, —
пара судеб родных восходили по кругу
по спирале к вершине на новый виток.

Чарли мог рассуждать о возможностях зрело, 
позабыв что бывал безрассуден и юн
и упрёков лихих ядовитые стрелы
отправлял в сердце сына. Кончался июнь.

До черты восемнадцатилетия было
ещё времени валом, полгода почти.
"Не успеть совладать с малолетним дебилом
невозможно", — считал он. Юнца не щадил.

В ночь по несколько раз просыпался с грачами
и сверялся с часами, когда у друзей
оставался взрослевший виновник ворчанья: 
"Ты покуда зависишь от нас, не борзей!"

Каждый миг их общения ссорой изъеден.
Кто заботлив порой строг излишне на вид.
— Он уедет. Он всё же однажды уедет, — 
озаряло отца и флэшбеки ловил: 

школа, юность и ссоры, крутящийся глобус 
что указывал путь к счастью между утрат,
где шагали в разлуку. В разлуку до гроба. 
...Нылся Маркус подруге: "мой папа сатрап!" 

Сколько б вы не шептались полночи на ухо, 
в одолении бед не поняв ничего,
отношения будет крушить бытовуха. 
И когда-нибудь Сьюзан уйдёт от него.

Человек без родни — хвост обрубленный, куцый. 
А уехать несложно. Кто Цезарь, кто Брут?!
Лишь бы только успел блудный Маркус вернуться
и себя обрести. Все однажды умрут.
 

С 27 августа 2026 01:55
по 7 сентября 2026 22:05.