Вышел цел

Мы говорим о ней совсем не так:
не в полный голос и не по указке.
Она у нас не общая. Не та,
что вся страна несла, деля по-братски.

Убей — не знаю, как средь мирняка
врага узнать могли наверняка?

Мальчишка в кроссах, лет на пять моложе.
Девчонка — над убитой кошкой плачет.
Старуха в тапках. Ёжится прохожий,
что тем же страхом, как и мы, охвачен.

Она давно в простых привычках наших:
из рук чужих не брать ни хлеб, ни воду,
не бросить пост — хотя до табаку охота,
чинить сапог, который просит каши.
Не спрашивать, кто прав, а кто в ответе.
Молчать. Курить. Бессонно ждать рассвета.
Мне кажется, мы всех подозревали.
Бывалыми себе казались дети,
бодрились, а от страха завирали.

Махра... Название льстило пацану.
А супротив — кто старше... на войну.

Я помню голос: «Жив ещё?..» И точка.
Ответить нечем. Пахнет глинозём
со снегом пополам. Отсюда точно —
не напишу домашним: «Всё путём».

И не по ком звонить, резону нет
греметь салютом — не о том, не тут,
не в этой, не объявленной войне,
которую войной-то не зовут.

Мне стали сниться те, кто там остались.
Но почему молчат? А лица — мел?
Как будто за меня они вписались.
А я за них не смог и вышел цел.

Сосед за стенкой врубит рок-н-роллы.
Я чай налью. Подумаешь — без вкуса.
Так, видно, и живут — устали, что ж, —
не до итога и не до глагола...
Просто с места сдвинуть
себя ещё раз — и не оглянуться.

Мы говорим о ней не так, как надо.
Мы говорим — когда совсем одни.
Она — не подвиг и она — не дата.
Она — усталость. Навык тишины...