Мех соболей против волчьих шкур

(Отклик на «Женщину в волчьих шкурах» Елены Наильевны)

Ты спутал, милый, тишину с веригами,
С гранитной кладкой выдуманных прав.
Ты мир кроишь на зримый и незримый,
Ни разу в суть вещей не заглянув.

Нет рубильника у звездной пелены,
Есть только мрак и свет.
И нет границ.
Мы внутри бесконечной глубины,
Где падают созвездия с ресниц.

Раненым зверем,
упёршись лбом в мой живот,
В мягком тепле возводил чертог.
«Ты — космос, — шептал, —
покинешь меня,
сгинет мир без тебя».

Но разве небо прячется во мне?
Я разве схрон для твоего испуга?
Тело — не бездна, не твердыня,
А просто плоть, где дышит жизнь.

Августовский вечер
благ не тихим часом,
А тем, что свободен и ничей.
Речь — лишь круги
на притихшей воде.
Истина спит в молчанье, в вине.
Ты ищешь в словах опору,
Как слепой — на ощупь, стену.

Волчьи шкуры —
оставь за порогом,
Отдай ветру облезший мех.
Я — женщина
в соболях баргузинских,
и если сгину невзначай,
Не рухнет небо на землю.
Останется ветер, запах «Шанели»,
Да шелест листьев на плакучих ветвях.

Я не та,
что уходит в чужое болото,
Не декабристка,
чтоб идти в глушь за тобой.

В тонкий фарфор стекает гречишный чай.
Я здесь, одна. И пью, не торопясь.
Ни квантов, ни медведей — тишина.
Перистые облака плывут за окном.

Чай остывает,
как лоб у авантюриста-чудака,
Но отмычки от моей вселенной
Надёжно хранятся у меня.

Проснулась. Мой «пентхаус» —
восьмой этаж.
Джезва шепчет,
плед обнимает.
Пусть мечта живёт —
тайга, Сибирь, шалаш.
Но дикий лес, увы, не для меня.

В сад любви удалюсь и наполню бокал,
Пока рок неминуемый, волк ненасытный,
Мою плоть, как платье, с меня не сорвал!