Поэма искупление

Но плачешь ты, любя,
и жемчуг этих слёз
Искупит всё, что я,
страдая, перенёс.
Пролог:
 
Не спиться совершенно, и случайно
Я слышал как дрова горят в печи.
И сколько я не думал, постоянно
Мне разум говорит молчи.
И резал глаз тот лунный луч,
Сквозь стеклянную призму окна.
Пробиваясь через груды туч,
Ведь искупление в этой поэме скромна.
Скромна как эта жизнь без начала,
Ведь всех подстерегает этот случай.
Месть не пожалев погубит подлеца,
И правдивую историю эту ты дослушай.
Как художник жизни тв;рдо верит,
Что у большой любви начало есть.
Или просто автор лицемерит,
Ведь нужно понять его лесть.
Измерив все, увидишь ты,
И разум будто тверд и ясен.
Вспомни ее прекрасные черты,
Ведь очевидно, что этот мир прекрасен.
Увидев свет, поймёшь где тьма таится,
Пускай всё грешно и смешно.
Успей любовью жизни насладится,
Ведь всем в памяти забыться суждено.
Так Блок писал, что правит меч над горном,
Что безвозвратно в красный уголь превратит.
Судьба рассказывает сказки о чудотворном,
Что человек в последнюю минуту лишь кричит.
На поле только я, и верный мой клинок,
Удар, блеснула острая секира.
Кровавые раны по груди наискосок,
Ведь за свою любовь, я бы отдал полмира.
 
Кто меч сковал? - Не знавший страха,
Ведь наш герой беспомощен и слаб.
Из грязи созданный и праха,
Как все, как мы, - у смерти раб.
И мир - опасен он для всех.
Ведь герой не дышит уж свободно.
Сдавило грудь стальной доспех,
Ведь судьба его уже бесплодно.
И в сердце каждом, в каждой мысли,
Свой произвол и свой закон.
Пред последним ударом осмысли,
Нужно ли врага отправить в полусон.
Если не я, не мы, то кто ударит?
И кто любимую страну защитит?
Кто вином победу справит?
И любовь в сердце сохранит.
 
Как песня - песнью начн;тся,
Ведь в толпе все равно запоют.
Надежда в сердце вновь проснётся,
И мечи на защиту скуют.
Как мой герой на поле ч;рном,
Слагает голову свою.
Вспомнят его имя в стихотворном,
В моих стихах... Ведь я пою.
Что не за ними суд последний,
Не им заткнуть мои уста.
Пускай и власть ещё зловредней,
Ведь моя совесть вс; ещ; чиста.
Босой Россию всю пройду,
Чтоб каждый знал о Герое.
И наконец спокойствие найду,
Так как умереть одному это горе.
 
Как радостно встречать денницу,
И благословить его последний путь.
А мы перевернем страницу,
Что бы жизнь совою перевернуть.
И разум слушать грешно и учтиво,
Но верно мы любовь храним.
О том, как в этом мире живо,
О том, что мы в душе таим.
И как рождается гнев в сердцах,
И как с гневом приходит свобода.
Сыны, всегда отражены в отцах,
Ведь в каждом дышит дух народа.
Выбрать короткий обрывок рода,
Шум пару звеньев и уже лишены.
Но вот новая на разе порода,
Предвестье старой старины.
Как уголь превращается алмаз,
Под кирк;й трудолюбивой.
Взойдёт к народу на показ,
Со своей судьбою справедливой.
 
Глава 1.
 
Век шестнадцатый, железный,
Чумной, кровавый и жестокий век.
Но он счастливый и любезный,
Как выгнанный из рая человек.
И в разуме непостижимых понятий,
И бесконечность точно не предел.
И посланных судьбою проклятий,
И брошенных в яму груду тел.
Ведь пришло чуме на смену,
Обыденность военных рутин.
Все мы вышли на всемирную арену,
На растерзание острых доктрин.
Захват, предательство за власть,
Лицемерие и пиры невиданных высот.
Людей меняя как запчасть,
В этом мире мы не видим забот.
Это время незримого богатства,
И растущего невиданного зла.
И причём тут наше государство,
Если совесть в душе умерла.
А человек жил тут безвольно,
Леса, поля и города.
Но судьба наша произвольна,
Ведь не спастись нам от неё никогда.
А кто идею знает насылая,
Марионеткой управлять страной.
Ведь у власти голова больная,
А он тут главный антигерой.
В нашей серой и гнилой душе,
Увял наш дух, настрой погас.
И ангел здесь такой клише,
С каждым днём, всё больше улетает от нас.
Ведь в нашем мире кровью вс; решают,
И гнилым, тупым умом.
Здесь мечи, придти к правде мешают,
И пожать руки с врагом.
Здесь вместо добра, нахальство,
А вместо храбрости трусливость.
И вечно недовольное начальство,
И наше скромное фальшивость.
Гордость за собою тащили,
Восхваляя свою пошлость.
В грязи сидеть тогда учили,
И любить народную духовность.
И это время проклинали,
И о будущем мы ещё пожалеем.
Ведь помним лишь одни печали,
И с каждым днём всё больше холодеем.
 
Век двадцатый… Современный,
Но ещё страшней сгнила.
Ещё темней, ещё нетленный,
Лицемерского крыла.
Пожары яркие заката,
Предвестники судного дня.
Где же за грехи оплата,
Ждущие священного огня.
И нет от этого вакцины,
И некому сейчас нам помочь.
Ведь слышен неустанный рёв машины,
Кующий гибель день и ночь.
Незнание страшнее обмана,
Страшнее кражи судьбы.
Как первый взлёт аэроплана,
Как о бездумной стрельбы.
И ненависть к жизни,
И к ней же безумная любовь.
Ведь люди капризны,
Не жравшую земную кровь.
Власть сулит нам вновь отмены,
Всё бесится как малое дитя.
Краснеет раздувая вены,
Как закипевший чайник от огня.
А что же мы, которые молчали,
Которые в огне и в чёрном дыму.
Нас просто по одному убивали,
Ну что, открыл я взор твоему?
И о чём машина смерти скрежет?
И зачем зачавкал пулемёт.
За что своя же стал по горлу режет?
Когда мечта, пленившая падёт.
Теперь за мной читатель мой,
В Чувашию столицу родную.
Город на Волге литой,
И в лето восемьдесят восьмую. 
 
Глава 2.
 
В Европе вновь как на фото,
Там смотрит яркая заря.
А у нас тут как всегда болото,
В половине сентября.
Но в сентябре, смотри как много!
Солнца, радости с утра.
И в мимол;тах диалога,
Смотрится в жителях искра.
И куда народ с утра так сп;шит?
Крики, давка площадная.
Кто? Кого? Сегодня тешит?
На Заливе золотая.
И вот стоим. Вода рябит от ветра,
И катер треплет старую волну.
Сто лет пройдет - я не найду ответа,
Зачем мы здесь ведём свою войну.
Гляжу на лица: юность, смех и давка.
Кто в первый класс, кто в армию с утра.
Играет медь, и лозунгов чеканка
Сливается с парадом сентября.
Но вижу я сквозь толпы и сквозь время,
Как в том ушедшем, гибельном веку,
Несёт один усталый своё бремя,
Прижав к груди не посох, а тоску.
Он не в доспехах, он в простой рубахе,
Но тот же меч сжимает его взгляд.
Его глаза горят в кровавом мраке,
Хотя орудья мира не гремят.
Он смотрит так, как будто видит Волгу -
Не эту, а ту, древнюю, где стяг
Бросали в воду, и молитву долгу
Творили, замедляя лишний шаг.
 
Я узнаю его. Мы с ним едины.
Мы связаны невидимой судьбой.
Мы - дети этой проклятой трясины,
Но мы пришли сюда, чтоб кончить бой.
И он мне шепчет голосом из пепла:
«Пиши. Пусть знают все, что я не пал.
Что наша совесть вовсе не ослепла,
Что кто-то в этом мире устоял».
И я пишу. Строка ложится кровью
На белизну измученных страниц.
Я облекаю скорбь свою любовью,
Срывая маски с этих смуглых лиц.
И я пою, хотя в груди так тесно,
Я раздвигаю время, словно дым.
И если честно, вовсе неизвестно,
Кого из нас считать здесь молодым.
Но я пришёл сюда за искупленьем,
За тем, чтобы услышать тишину.
Смотрю на листья с лёгким сожаленьем,
Что я никак покой не обрету.
А листья падают на тёмный мрамор,
На парапет, на зыбкую волну.
Я знаю: то, что я душой упрямо
Искал всю жизнь, я здесь перечеркну.
Я ждал войны, я звал на бой стихии,
Хотел врага застигнуть в полусне.
Но вижу лишь, как воды золотые
Плывут к моей чудовищной вине.
 
Глава 3.
 
Прошло немного и прошло так много.
Залив всё тот же, только берег пуст.
И никому не видимая строгость
Стесняет боль давно сомкнутых уст.
Теперь герой не машет нам с трибуны,
Не точит меч, не седлает коня.
Он смотрит в телефон, худой и юный,
И в нём уже не видят и меня.
А век шумит, как свадебная драка,
Где все кричат, но не слышна душа.
Где вместо стали - глянцевая пакость,
Где правда стала слишком хороша.
Я проходил по тем же тротуарам,
Где мы когда-то верили в зарю.
Теперь тут кофе, вывески, гитары,
И всем плевать, что я внутри горю.
Куда девалась тяжесть искупленья?
Куда девался тот высокий слог?
Остались только пыльные значенья
И пепел, что подошвой я уволок.
А герой? Он умер? Нет, он дышит.
Он просто стал прозрачен и незрим.
Он больше не кричит, он тише мыши,
Но он всё так же остаётся с ним.
С тем, кто когда-то вышел на площадку
И посмотрел на Волгу в сентябре.
Кто не сложил свою судьбу в палатку,
Кто не сгорел на медленном костре.
И вот стою. И ветер рвёт афиши,
Глаза слезятся от чужой беды.
Я слышу, как становится всё тише,
Как закипают мёртвые пруды.
Но в этом шуме, в цифрах, в паутине,
Где человек давно уже не цель,
Я слышу шёпот: «Ты ещё отныне
Неси меня сквозь эту канитель».
И я несу. Скрываясь за стеною.
Я не кричу, но я не предаю.
И все, кто были для меня виною,
Теперь я их, как небо, признаю.
Прости меня, о век двадцать девятый,
Что я дожил до этих страшных дней.
Мой герой был распят на циферблате,
Но я остался верностью своей.
 
Глава 4. Сто лет тому вперёд
 
А через сто лет здесь уже не будет
Ни этих стен, ни этих площадей.
Вода уйдёт, и, может быть, прибудет
Пустыня из стеклянных кораблей.
И будут люди - тонкие, как спицы,
С глазами из холодного огня.
Они не знают, что такое птицы,
Но все они немного от меня.
Им не нужны ни флаги, ни границы,
Ни эта наша странная любовь.
Но что-то в них всё-таки сохранится -
Моя строка, вошедшая в их кровь.
Я верю: в лабиринтах из металла,
Где будет холод, вакуум и тьма,
Найдётся тот, кто тихо прочитает:
«Не спится совершенно... и зима...»
И он поймёт, что кто-то до него
Уже стоял над той же чёрной бездной.
Что кто-то так же звал мир божеством,
Хотя тот мир был подлым и железным.
И, может быть, он выйдет на балкон,
Под купол неба серо-голубого.
И вдруг поймёт, что он не обречён,
Что есть в нём отблеск облика земного.
А где-то в толще ледяной земли,
Под слоем данных, кремния и пыли,
Останется мой след, мои нули,
И строчка, где меня уже любили.
И в этой точке, где сомкнутся веки,
Где не осталось даже слова «боль»,
Я вдруг пойму: герой живёт вовеки,
Пока в ком-то жива его юдоль.
И я скажу: «Смотри, мы долетели.
Мы пережили всех: врагов, друзей.
Мы уцелели в этой колыбели
Среди страстей и гибельных затей».
И сто лет впредь не будут мне укором.
Я не боюсь ни плазмы, ни огня.
Есть только ты, и под чужим простором
Ты где-то вспомнишь тихо про меня.
 
Эпилог.
 
Не спится. Утро. Пепел в старой печи.
И жемчуг звёзд не видно из окна.
Мой разум был жесток и подл, но, впрочем,
Он не сказал: «Молчи!», когда она
Ко мне пришла в видении прощальном,
Чтобы развеять мой угарный сон.
Мы говорили о пути печальном,
О том, что миром правит не закон.
Она сказала: «Полно тебе плакать,
И душу жечь стихами на ветру.
Пусть остаётся эта злая слякоть,
Я жемчуг этих слёз с лица сотру.
Ты не спасёшь ни время, ни эпоху,
Ты человек, не ангел и не Бог.
Ты слишком верил в горестную кроху,
Но разве уберечь ты всех не смог?
Ты сохранил любовь и образ милый,
Ты не предал ни друга, ни врага.
В твоей груди есть свет и хватит силы,
Чтоб пережить любые холода».
И я проснулся. Стёкла запотели.
Дрова догорели, осталась зола.
Я был на дне, я был на самом деле,
И жизнь моя была белым-бела.
Я понял: Героем был не воин,
Не царь, не вождь, не грозный властелин.
Искуплен тот, кто был любви достоин,
Тот, кто прощает, даже если он один.
И слёзы, что она над ним пролила,
Оставили следы на хрупком лбу.
И в этом - наша истинная сила,
А я всего лишь это берегу.
Смотрю в окно: встаёт заря лихая,
Залив блестит, и город ожил вновь.
И я шепчу, прощая и прощая:
«Искуплена твоя святая кровь».