Гербарий масок

Мой лик — не лик, а ссохшийся цветок,
Пришпиленный булавкой к изголовью.
Я так давно играю этот срок,
Что истина зовётся «прекословьем».

Я научился ласково молчать,
Где требует душа — рычать и пениться.
Я — кроткий раб, умеющий прощать,
В чьей бороде запуталась изменница.

Мой смех — фальшивой медью по стеклу,
Когда внутри всё воет от прозренья.
Я лгу не потому, что жажду мглу,
А потому, что правда — хуже тленья.

Я вырастил в груди своей двойник,
Он вежлив, он участлив, он удобен.
А тот, кто настоящ, — угрюм и дик, —
Задвинут в тьму, как старый жёрнов, сломлен.

Мне руку жмут — я чувствую крюки,
Что тянут вверх, а после — топят в иле.
Мы все — актёры пьесы у реки,
В которой зритель — мы же, но в могиле.

И если вдруг сорвать с меня лицо,
Под ним не плоть — а воск и опилки.
Я так устал быть эхом на пиру,
Где тост гласит, а взгляды — как носилки.

Я — гербарий, засушенный порок,
Где каждый лист подписан чьим-то «надо».
И бог — не свет, а вывернутый срок,
И вера — лишь последняя бравада.

Но иногда, в ночной глухой тиши,
Когда луна — как трещина на своде,
Я слышу вопль измученной души:
«Сорви меня! Я жив! Я на свободе!»

Но утром я начищу башмаки,
Надену вновь улыбку, точно латы.
И вновь пойду, покорен и ломок,
Туда, где ждут фальшивые набаты.