Воскресенский. Глава 30

Глава 30. Гусеница

Жёлтые листья понемногу начали свой полёт. Они кружились в воздухе, падали на мокрый асфальт, прилипали к стёклам старых машин.  Воздух пах сыростью и увяданием. Где-то вдалеке каркали вороны — громко, хрипло, будто предупреждали о чём-то.

Злата остановилась на мгновение, подняла голову. Чёрные птицы кружили над деревьями, садились на голые ветки, снова взлетали. Она смотрела на них и думала о том, что вороны всегда появляются перед переменами. Не как предвестники беды — как напоминание, что жизнь не стоит на месте.

Она поправила лямку сумки и зашла в здание университета.

Владлен Казимирович Добродушный, профессор философии, был человеком невысокого роста, с густой бородкой, в которой уже пробивалась седина, и с умными, чуть усталыми глазами, которые смотрели поверх очков. Он перелистал несколько страниц, исписанных аккуратным почерком, и поднял взгляд на Злату.

— Злата Алексеевна, я прочитал вашу статью об эрзянской культуре, — сказал он, откладывая листы в сторону. — Вы пишете о том, как язык и традиции сохраняются в повседневной жизни. О том, что культура — это не музей, а живая ткань. Это необычно. Свежо. Вы пишете не так, как все. И это — редкость.

Злата смутилась. На ней были очки — тонкая золотистая оправа, которая очень ей шла. Она поправила их привычным жестом, чувствуя, как тепло разливается внутри от его слов.

— Спасибо, Владлен Казимирович.

— Если вы будете так продолжать, у вас есть все шансы на стажировку в местном телеканале. У вас большой потенциал, Злата Алексеевна.

— Я буду стараться, — ответила она, и в голосе её прозвучала искренняя благодарность.

В этот момент к столу подошёл Степан Любомиров— молодой, лет двадцати пяти, с открытой улыбкой и ясными глазами, в которых не было ни тени фальши.

— Владлен Казимирович, философия — мой любимый предмет! — объявил он с шутливым пафосом.

Профессор перевёл взгляд на Любомирова, чуть приподнял бровь.

— Я вижу, Степан Андреевич, — ответил он, поправляя очки. — Поэтому вы и схватили тройку. Берите пример со Златы Алексеевны. Она не просто учит — она понимает.

Степан театрально приложил руку к груди:

— Владлен Казимирович, я исправлюсь! Я тоже хочу понимать!

— Посмотрим, — ответил профессор с лёгкой усмешкой, поднялся и направился к выходу, прихватив свои бумаги.

Когда за ним закрылась дверь, Степан обернулся к Злате.

— Злата, ты сегодня отвечала лучше всех. Я горжусь тобой.

— Ты мне льстишь, друг, — ответила она, пряча улыбку.

— Нет, я всегда говорю правду. Ты — настоящая. И редкий человек.

— Стёпа, ты меня вогнал в краску.

— Я рад, что встретил тебя.

— Я тоже, — ответила она.

Они вместе направились к выходу. За окнами университета кружились жёлтые листья.

Любомиров что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя, а она смеялась — легко, свободно, так, как никогда не смеялась при Воскресенском. Он положил руку ей на плечо, провожая до остановки. Она не отстранилась.

Дмитрий видел это из машины. Узнал в парне того самого официанта Степана, который когда-то подавал ему виски в ресторане. Сжал челюсти, стукнул кулаком по рулю.

— Завела себе дружка, — прошипел он, чувствуя, как внутри закипает злость.

Он вышел из машины и преградил им дорогу.

— Привет, — сказал он, глядя на неё исподлобья.

— Ты чего здесь, Митя? — Злата удивилась, но в голосе не было радости.

— Хорошо, что ты не забыла моё имя, — ответил он с ядовитой усмешкой и перевёл взгляд на Степана. — А ты бывший официант, который захотел стать кем-то в этой жизни?

— Это вас не касается, — ответил Любомиров твёрдо, встретив его взгляд без страха.

— Вижу, у тебя прорезался голос. А раньше ты был мямлей, — Дмитрий улыбнулся, но улыбка была холодной.

Лицо Степана побледнело, и на этом фоне рыжие волосы стали ещё заметнее.

— Я могу вас ударить, — ответил он с угрозой, сжав кулаки.

— Попробуй, — Воскресенский шагнул вперёд и толкнул его в плечо.

— Успокойтесь оба! — Злата встала между ними, громко и резко, так что оба замерли.

— Злата, твой дружок, конечно, помоложе, — Дмитрий окинул его презрительным взглядом. — И посимпатичнее.

Она молчала, чувствуя подвох.

— Ты, конечно, постройнела, — продолжил он, и голос его стал вкрадчивым, почти ласковым, но в нём была отрава. — Но, Злата… ну посмотри на себя. В этом платье ты как гусеница. Эти складки… — он кивнул на её живот, на бока. — Ты думаешь, он не замечает? Думаешь, ему нравится?

Тихомирова побледнела. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержалась.

— Заткнись! — заступился за неё Степан. — Злата — самая красивая девушка, которую я знаю.

— Ты, наверное, только Злату и видел, — Дмитрий засмеялся с иронией. — Неужели складки могут кому-то нравиться?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри неё что-то оборвалось.

— Ты жесток, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Я тебе помогла. В самый сложный период. Операция, химия… ты лежал, не мог встать. А я была рядом. А ты так мне отплатил?

Воскресенский открыл рот, но не нашёл, что сказать.

— Ты назвал меня гусеницей? — слёзы потекли по её щекам, и она не вытирала их. — Ты, который сам не без изъяна? Ты, который плакал у меня на плече, когда тебе вывели колостому?

Он побелел. Сжал кулаки.

— А знаешь, что я тебе скажу напоследок? — она вытерла слёзы, и голос её стал твёрдым. — Ты сначала своё внутреннее говно разгреби. Там лопаты не хватит. Экскаватора надо вызывать. И не смей больше трогать мою внешность. Понял?

— Злата, не переживай так, — поддержал её Степан и взял за руку.

— Оставьте меня в покое оба, — она высвободила руку, развернулась и пошла прочь.

— Злата, подожди! — крикнул Дмитрий.

Она обернулась и посмотрела на него так, что он невольно сделал шаг назад.

— Иди на хер, Воскресенский.

И ушла, не оборачиваясь.

Любомиров хотел последовать за ней, но Дмитрий схватил его за шиворот.

— Злата моя, понял?

— Она не твоя собственность, — ответил Степан, вырываясь. — Она живой человек. У тебя был шанс два года назад, теперь я от неё не отступлю.

— Злата старше тебя. Знакомься с девушками своего возраста, — процедил Дмитрий сквозь зубы.

— Я сам решу, с кем мне быть. Ты мне не указ. До встречи! — Степан развернулся и ушёл, не оборачиваясь.

— Наглец, — крикнул ему вслед Воскресенский.

Он остался стоять посреди улицы. Внутри было пусто и тошно. Он сел в машину и поехал домой — в единственную квартиру, которая уцелела после его банкротства.

На пороге его встретила мать, Варвара Михайловна. Она заметно постарела за эти годы: морщины стали глубже, движения медленнее. Рядом с ней ковыляла Клякса — старая, осунувшаяся, но всё ещё с огоньком в глазах. Собачка не залаяла на него, как раньше, а лишь подошла ближе, ткнулась носом в ногу.

— Может, давай уже дружить, Клякса, — сказал он и погладил её по гладкой старой шерсти. Собака слегка вильнула хвостом.

— Неужели вы нашли общий язык? — обрадовалась Варвара Михайловна, поправляя старое платье.

— Мудрость к нам пришла, — отшутился он и направился в свою комнату.

— Ты чем-то расстроен? — остановила она его.

— Нет, — ответил он сквозь зубы.

— Я же вижу, — она поправила бигуди на волосах. — Ты поругался со Златой?

— Мама, не начинай.

— Митя, — она подошла и обняла его. Он замер на мгновение, не привыкший к такому жесту.

— Мама, ты чего? Я уже взрослый, а ты со мной как с ребёнком.

— Злата — редкий человек, не упусти её, — сказала она тихо, и в голосе её было столько тепла, что он не смог перебить.

— Мама, я не нужен ей, — с горечью ответил он, освобождаясь из её объятий. — Зачем ей инвалид? У неё есть друг молодой и здоровый.

— Не говори глупости, Злата любит тебя.

— Ты ошибаешься, — ответил он резко и направился к своей комнате.

— Я не ошибаюсь, я жизнь прожила и кое-что знаю.

Он остановился у двери, не оборачиваясь.

— Я никому не нужен, кроме тебя, — сказал тихо и захлопнул за собой дверь.

Ночь он не спал. Сидел в комнате, рядом с ним тяжело дышала старая Клякса. Он сжимал в руках пустую кружку и снова и снова прокручивал в голове её слова: «Я тебе помогла».

— Клякса, нет мне прощения, — обратился он к собаке. Она подняла голову, посмотрела на него. — Я назвал Злату гусеницей, — продолжил он, глядя в её старческие глаза. — За что? За то, что испугался, что она уйдёт к другому?

Клякса тихо гавкнула, будто соглашаясь.

Под утро он понял: он может потерять её навсегда. И страшно стало не от ревности — от пустоты, которая останется в сердце без неё.

Он оделся, вышел из дома, сел в машину и поехал к ней, в общежитие.
Дорога была пустой. Фонари размывали свет, падающий на мокрый асфальт. Он сжимал руль, глядя вперёд, и не знал, что скажет. Он знал только одно: он должен быть рядом. Даже если она прогонит его.