Воскресенский. Глава 27

Глава 27. Посылка

Зинаида Андреевна сидела у окна, держа в руках старую кружку, и пила чай. За окном шумели берёзы — их жёлтая листва дрожала от ветра, а сквозь неё пробивался тусклый свет фонарей. На подоконнике стояла белая герань в глиняном горшке — единственное яркое пятно в этой комнате.

Зинаида Андреевна поправила горшок — не глядя, одними пальцами, словно они помнили то, что глаза уже забыли.

— Цветы — это жизнь, — сказала она тихо, проведя пальцами по бархатным листьям. — Пока они цветут, мы живы.

Зинаида Андреевна не всегда была слепой. Раньше она видела мир — яркий, разноцветный, полный движения. Работала в библиотеке, любила читать вслух по вечерам, а по субботам пекла пироги с вишней. Но диабет сделал своё дело: зрение угасало постепенно, пока не остался лишь туман. Однако она не потеряла способность чувствовать сердцем.

На кухне стоял старый сервант, где хранились тарелки и салфетки, которые она когда-то вышивала сама. Она двигалась по комнатам свободно, ощупывая предметы — не видя, но помня  каждый угол.

В углу комнаты стоял старый диван, который она называла «наша крепость». Рядом — этажерка с книгами и пластинками, которые когда-то слушали по вечерам.

Злата открыла дверь своим ключом. Зажгла свет в прихожей, сняла пальто, обувь и прошла на кухню.

— Мама, ты опять сидишь в темноте, — сказала она, погладив мать по седым волосам.

— Зачем мне свет? — ответила та, не поворачивая головы. — Я и так всё чувствую. Как прошёл вечер у подруги? Познакомилась с её женихом?

— Всё хорошо, — коротко ответила Злата.

— У тебя расстроенный голос, доченька. Что случилось?

Злата помолчала. Потом выдохнула:

— Мама, я сегодня встретила человека, который когда-то издевался надо мной.

— Боже, — прошептала Зинаида Андреевна и прикрыла лицо руками.

Злата заплакала — тихо, чтобы мама не услышала. Но та услышала.

— Слёзы не стыдно, — сказала мать, протягивая руку. — Они исцеляют. Стыдно должно быть тому, кто сделал тебе больно.

Злата положила свою ладонь на мамину.

— Этот человек — возлюбленный Кати, — сказала она шёпотом. — Я рассказала ей правду, что это он жёг меня монетой. И теперь боюсь, что разрушила их семью.

— Ты поступила правильно, — твёрдо сказала Зинаида Андреевна. — Правда всегда права.

— Я знаю, мама. Но совесть мучает. Преображенский сейчас в коляске, и он…

— Потому что ты добрая, — перебила мать. — Ты простила Дмитрия, теперь нянчишься с ним, как с малым дитём. Такие люди, как они, простых людей за людей не считают.

— Я не могу его бросить, мама. Ему сейчас тяжело. После операции всё непросто: он восстанавливается, привыкает к калоприёмнику, учится жить заново… Он никого не просил о помощи, но я не могу оставить его одного.

— Злата, ты хочешь спасти всех, — вздохнула Зинаида Андреевна. — Но не жертвуй собой. Тебе и меня хватает, слепую старуху. Не соберёшь же ты всех инвалидов вокруг себя.

— Мама, тему закрыли, — с лёгкой резкостью ответила Злата. — Я буду с Дмитрием столько, сколько понадобится.

— Лишь бы он оценил твою доброту, — горько ответила мать. — Такие, как он и Владимир, иногда и не замечают, кто рядом.

— Ты не права, мама, — Злата заварила себе чай. — Каждый человек может прийти к свету.

— Может быть, — мягко сказала Зинаида Андреевна. — Но я прошу тебя: помоги, чем сможешь, и отпусти. У тебя есть хороший однокурсник Стёпа, не променяй солнце на лампочку.

Злата улыбнулась:

— Стёпа и Дмитрий — просто друзья. Как и Катя.

— Друзья? — не поверила мать. — Они тоже так считают? Дружбы между мужчиной и женщиной не существует.

— Мама, не начинай, — сказала Злата, отпив глоток чая. — Я люблю золотую осень, этот дождь, шум берёз… и одинокую рябину за окном.

— Ты сильная, как ветка рябины, — сказала Зинаида Андреевна, протянув руку к дочери. — Гнёшься, но не ломаешься. А я… я просто старуха, которая не хочет оставить тебя одну.

— Ты не оставишь меня, мама.

— Мы не решаем, когда уходить, — тихо сказала мать. — Это решает Господь. Я уже в таком возрасте, что мне не страшно умирать. Страшно, что ты останешься одна.

Злата подошла, опустила голову на мамины колени.

— Мама, не бросай меня.

— Доченька, Стёпа — добрый человек, — сказала мать, поглаживая её волосы. — Ты будешь с ним, как у Христа за пазухой. Не отталкивай его.

— Мама, посмотри правде в глаза, — подняла голову Злата. — Стёпа не любит меня. Мы просто однокурсники. Я не думаю, что ему нравятся габаритные девушки, старше его.

— Злата, я слепая, но вижу больше тебя, — твёрдо сказала Зинаида Андреевна. — Стёпа любит тебя. Материнское сердце всё чувствует. С ним ты будешь счастлива. А от Дмитрия ещё горя нахлебаешься, если свяжешь с ним жизнь.

— Дмитрий — непростой человек, — ответила Злата. — Но я его понимаю. И я не в его вкусе.

— Теперь он тебя не отпустит, — вздохнула мать. — Я это точно знаю.

Их разговор прервал звонок в дверь — резкий, настойчивый, неестественно громкий в тишине.

— Кто бы это мог быть? — удивилась Злата, подходя к двери.

— Посмотри в глазок, доченька.

Она прильнула к глазку — но за дверью никого не было. Только темнота лестничной клетки и тусклый свет лампы. Она осторожно приоткрыла дверь.

На пороге стояла большая коробка, перевязанная широкой алой лентой. Она блестела в свете лампы, как свежая рана. Ни звука, ни шагов.

— Кто там? — крикнула мама с кухни.

— Никого, — ответила Злата, стараясь говорить ровно. — Просто коробка у двери. Наверное, Дмитрий чудит.

Она взяла коробку, поставила на диван и начала развязывать ленту. Пальцы слегка дрожали.

— Глупый, надо сказать ему, чтобы не присылал подарков, — пробормотала она, открывая крышку.

Внутри лежали крысы. Мёртвые. Обескровленные. Глазницы были пусты — чёрные провалы, в которых не осталось ни света, ни жизни. Их тела были неестественно выгнуты, шёрстка слиплась от крови. Запах смерти ударил в нос.

Злата отшатнулась, прижав ладонь к губам. Она не закричала — только выдохнула:

— Жуть…

Мать, услышав голос дочери, подошла к прихожей.

— Злата, тебе принесли подарок? — спросила она встревоженно.

— Нет, мама. Просто ошиблись дверью.

— А что в той коробке? Почему ты вскрикнула?

— Ничего, мама. Иди отдыхай.

— Ты вечно всё скрываешь от меня, — обиженно сказала старушка. — Я последняя узнаю.

Злата надела пальто, взяла зонт и коробку.

— Ты куда? — спросила мать.

— Выброшу коробку, — коротко ответила она и закрыла за собой дверь.

Злата спускалась по старой лестнице, сжимая коробку, чувствуя, как внутри неё поднимается дрожь. Она вызвала такси и, не раздумывая, поехала к Владимиру. Она была уверена, что это он решил ей отомстить. Она не сомневалась ни секунды.

Она постучала — смело, настойчиво.

За дверью послышалось движение. Он открывал замок медленно. Дверь распахнулась. На пороге был Владимир на инвалидной коляске — с красными, удивлёнными глазами, с взъерошенными волосами.

— Возьми, ненормальный! — она бросила коробку ему в лицо.

Коробка упала, и мёртвые крысы рассыпались по его коленям.

— Ты с ума сошла? — спросил он сквозь зубы, стряхивая их.

— Это ты псих! — закричала Злата, и голос её дрожал. — Решил мне отомстить из-за Кати?

— Что за бред? — он посмотрел на неё с недоумением и тревогой.

— В мою дверь постучали и оставили эту коробку. Только что.

Владимир побледнел.

— Несколько дней назад нам с Катей тоже приносили коробку, — сказал он, сжав кулаки. — Мёртвый котёнок. Так же — обескровленный, без глаз.

Злата побледнела так, что губы стали белыми.

— Что это значит?

— Я уже подключил человека, — ответил Владимир. — Заходи. Я покажу тебе кое-что.

Она зашла. Медленно, оглядываясь.

— Прости, — сказала она. — Я подумала, что это ты.

Владимир подъехал к тумбочке, достал перчатки и протянул их ей.

— Держи, — сказал он.

Злата взяла перчатки, посмотрела на него.

— Я соберу крыс, а ты иди помой руки, — сказала она резко, но в голосе уже не было прежней злости.

— Спасибо, я бы не догадался сам, — ответил он сквозь зубы и уехал в ванную.

Она присела на корточки и начала собирать мёртвых крыс обратно в коробку, стараясь не смотреть на их пустые глазницы.

Когда он вернулся, она уже стояла с закрытой коробкой в руках.

— Всё, — сказала она, не глядя на него.

Владимир открыл ноутбук.

— Посмотри, — сказал он, разворачивая экран к ней.

На экране появилось видео с камеры видеонаблюдения. Фигура в чёрном балахоне, скрывавшая лицо и тело, двигалась странно, неестественно — будто не человек, а тень. В одной руке — нож. В другой — та самая коробка, перевязанная алой лентой. Его ноги были босыми — бледные, как у мертвеца. Он оставил коробку у двери, позвонил и исчез в темноте — бесшумно, как призрак.

— У меня мурашки по коже, — прошептала Злата. — Кто это? Ты знаешь?

— Это похоже на ритуал, — сказал Владимир, глядя на экран. — У котёнка и у крыс — высосана кровь.

— Спаси и сохрани, — перекрестилась Злата.

— Я выясню, кто за этим стоит, — твёрдо сказал Владимир.

— Нам с Катей угрожает опасность?

— Я не позволю никому вас тронуть, — ответил он, и в его голосе зазвучала сталь.

Злата посмотрела на него долгим взглядом. В комнате повисла тишина — тревожная, густая, как туман перед грозой. За окном пошёл дождь.