Брат

Брат.


                Моему троюродному брату
                Алексею Витальевичу Спиридовичу



                ...старик был честен всю жизнь
                и верен отцу, как семьсот пуделей.
                Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы.
                Роман в четырёх частях. Части III-IV /
                Ил. А. В. Сальникова. — М.: Правда, 1991. —
                С. 398.



Что строишь, брат? Ведь ты архитектурный
В нархозе завершил и защитил,
По-моему... Прах колумбарной урной
От дней былых — обычных средь могил.

Столица. Не узнать. Богатой будет.
Тому отсюда восемь осеней.
Последний раз меня родные люди
Встречали — пусть не очень, чтобы в ней.

А в ней — еврей. Мой друг. Ещё не "бывший".
Ты вряд ли знаешь, рядом пусть живя.
С фамилией — не Фишер и не Лившиц,
А Дубенок — сородич Михалка.

Больным сказался, чтоб меня не видеть,
Приехал сам к нему, на Дружной сев
В такси, и час тот по ночному Минску
Со мной навеки. Одного, без всех.

Взошёл в его Рафиева на клетку,
Гляжу наружу, и не узнаю,
Видать, ноябрь так скрал окрестность лета,
Лишь память населившую мою.

Где весь простор? До горизонта поле,
В нём — лавка, где он со шпаною пил,
Куря в бандане, слушая шансоны,
Вот так же точно, как на даче — ты.

Нет горизонта, высятся коробки,
У дортуаров — МАФы и табак,
И ламп неоном "Буслик" мне "Рублёвский"
Радушно в рожу указует f*ck.

Я на Проспект не ездил, где продали,
Где сам хотел, приобретя, осесть,
Слыхал — там сфера братьев с взором карим,
И гмах воздвигнут ими, всё где есть.

И жрать... И кушать... Принимать и пищу...
Особый шик — на новые года.
И понимаю я, насколько нищ я,
И что не стать, как вы, мне никогда.

Как ты... Открылась дверь, и вышел Игорь.
Обнялись... Нет, без брани — не могу.
Не лучше ль — под обстрелами погиб я,
Иль мину раздавил в своём лугу?

Всё — иномир. Машины-иномарки,
А с виду — очень даже человек,
Супруги от — милейшей капибарки —
Двух отпрысков на свет воспроизвед.

И вот они вшестём в одной ячейке.
Я негодую. Разве ж можно так?!
И пусть он знал, что — лишь к нему я ехал,
Решил меня в обитель не пускать.

Где трижды был я, и вино где пили,
Почти как в Космонавтов у тебя,
Скажи, Алёна — ли не в Израиле,
Мих. Воробьёва жившая в Тверях?

Твоя сестра... Моя — и не подруга,
А — кто? Знакомая? Нет, клеился и к ней,
Втором на этаже... Ночная муха
И ныне там, и, думаю, торшер.

Точнее, бабочка. Здоровая такая.
А мне она — мол, дома есть жених,
И что, "КNHO" в Луганске всём — одна лишь
Из групп любимых (балахон мой — в них)?

Нет, говорю, ещё Е.Гэ.О.эРа
Там слушают... Но больше — "Перемен!".
И памятно, как мне она в квартэре
Твоей включила меч, срубивший хрен.

На видео... И как орал "БАКС-Б У Б И К С !.. ;)))"
На даче ты, наследуя USA,
Эумефизмом, женские что груди
Означил так — с какого-то кинца.

А что теперь? Нет, Игоря богаче,
Бесспорно, ты. Ведь — и МАШИНА есть,
И не одна, под стать квартире, дача,
Одну — я знаю... до неё — проезд...

Аэропорт снеся с автовокзалом,
Златые клетки строит град-тюрьма,
Всем мало! Мало! Мало! Мало! Мало!
Не так живут Шарковщина, Корма...

Ты повидал ещё какие страны,
Все континенты твой объял маршрут,
А Лепель... Брат, не правда ли, он — "с**ный",
Как лепельчане все его зовут?



— — —

Равнина. Трасса. Скорости большие.
На межах — три желтеющих шлеи.
Встречает, если ехать на машине,
Крест с надписью "Спаси и сохрани".

Аншлаг бетонный с датой из железа,
Пятнадцатого год сороковой
Столетья, что не знало "Марсельезы",
И породило город мой родной.

К нему — сворот, но в целом — дела нету
Транзитом мчащих "тачек" большинству
На Витебск — что в конце тот трассы этой,
Иль, взяв на Оршу — в самую Москву.

Альтанки возле выезда пустуют,
Душевно столь воздвиг что ЛПХ,
Мост, город скрыт под красную косую,
Едва ль кто вспомнит снова за века.

Ноги в нём наивысшей не ступало,
Кой-где читал, в одном из четырёх
Районных центров Беларуси малых,
Лишь не сказали, три каких ещё.

Промышленность почила, при Дражайшем
Ковавшая цистерны, шестерни,
Поломанный врачуя экскаватор,
Где ныне — тишь, и корпуса одни.

Нет уроженцев, вот таких, чтоб Пушкин,
Иль Лермонтов, хотя бы... лишь Мотыль,
Комедию снимавший дней минувших,
Восток про ближний — но не Израиль.

Теперь никто почти тот фильм не видел,
Одни лишь космонавты, я слыхал.
И вот ещё экзотикою — diesel
Всё так же ходит рельс путём средь шпал.

Осталось два их из былого сонма,
В четырнадцать и рано поутру,
Такой вот город. Всё ж, скорее, сонный,
Чем эта брань, что здесь — не повторю.

И что, случайно это так совпало,
Что ты и я — роддома одного,
От города который скрыт лесами,
И редкий транспорт ездит до него...

А вот поди. И мне — роднее нету,
Чем ты, в краю родном, моей родни.
Идут дожди. Туман. Гнилое лето.
И тянет в Лепель памяти магнит.



— — —

Вот бирки две. Моя и Алексея.
Три с половиной года между дат.
Почти что ровно, без одной недели,
Где рядом — Минск и Ворошиловград.

Луганск. Один гласит и тот же почерк
В клеёнке старой, "мальчик", рост и вес,
Зелёной — мне, коричневой — Алёшке,
И тот же за окном сосновый лес.

Да только мысли разные писавшей,
Коль не медбрат иль фельдшер это был,
Вне нас. Помимо. Век жестокий, страшный,
Химерный, словно рыба-флейторыл.

Афганистана триумфальный выход,
Вернулись — все, за ними — никого,
Надгробья вижу из лабрадорита —
Из третьей сын соседа моего.

Красивый Игорь Соловьёв был парень,
Дружили в школе с матерью моей,
И друг его, погибший на Кунаре
С душманами в бою забытых дней.

Что были только что свежи, как "Правда",
"Известия", газета как "Звезда",
И позже — в урны сыпались награды,
И "корочки" пылали их тогда.

Последний год привычного деленья
Карт атласа страны СССР.
Республики — просты, не суверенны,
Напротив школы 3 — психдиспансер.

На Войкова / Интернациональной
Углу — к Подвалу очереди тлум,
И чёрный ход там, и из-под прилавка,
Фонтана только нет, чем славен ГУМ.

Спасательный ждёт нового сезона,
Над пляжем стоя, голубой вагон,
Новинка в "Книгах" — синенький двутомник
Вот этого, с Раисой и пятном.

Змеится год, Борисовною Аллой
С календаря взирает со стены,
Магнитной бури эхом планетарной
Ночной — боль головная медсестры.

Черкнувшей в понедельник утром тихим
Обкусанною ручкой пару строк.
Ещё один на божий свет родился,
И как он был, скажу я, одинок.

"Прошло три года", словно в той рекламе,
Где лебедь KLM над РДС.
У сизой стороны сменилось знамя,
Тройной сшумел о чём планете лес.

В кассету-60, хрустя, получка
Влезает, где различное зверьё,
И минул год с проваленного путча
Попытки, — может, помнит кто её.

Хор ворожей и ясновид астральных
Успех пророчит каждому и всем.
Мы будем жить в Америке! В Австральи!
Зелёный доллар — никаких проблем!

Путь — выбран. Пал пусть спрос на кинескопы,
Что продукует гомельский "Коралл",
Но — с караваем ждёт в себя Эвропа,
Где СЭВ Варшавским договором PAL.

С экранов "Горизонтов" и "Берёзок",
Их стукнуть, пассатижами крутнув,
"Из кризиса — есть выход" — всем партнёрский
Благую весть доносит бизнес-клуб.

И мультики. Рубилова стальные.
Собаки, утки и бурундуки.
Русалки, джинны, роботы и ниньзи.
Всё — тем, чьи крепки будут кулаки.

Как — их отцов, по мановенью чуда
Зачавших их в сю пору в матерях.
Агонии распад мутит рассудок
Парами разложенья ОК ЯБРЯ.

Но — не сменилась медсестра, всё так же
Означивая приходящих в мир,
И снова ей новорождённый мальчик
Седьмого сентября отмечен был.

Тот, предыдущий — был уже далёко,
А где — он толком сам ещё не знал,
На юго-сход унесенный сирокко
И близко непохожим на мистраль.

Не смог отец мать встретить у роддома
С букетом отчего-то и с шаром
В тот понедельник, этому — три года
Вослед неделе за одной второй.

И забирать пришлось машиной дядьке,
Уже машина у него была,
В каденцию единственной из партий,
Намедни разрешившей купола.



— — —

Лесная дача. Особняк добротный,
Красавица — вот только не моя.
На лоне чистой, девственной природы,
Придвинские объемлющей края.

Две колеи песчаных от асфальта,
Который — в Пышно и в Березино,
На сучьях сосен белки вертят сальто,
В покрове уж мелькает травяном.

Ручей Сергуч, так картой именуем,
Бобров запруды, хаты и следы,
Не заповедник, фауну за буем
Сокрывший в клочьях лесунов брады.

Здесь — можно. Я ногой иду босою
По белому и тёплому песку.
Над белоцветом пчёлы вьются роем,
Родного улья не забыв доску.

Он — чуть поодаль. Пол стальных вагона —
Усадьба, Шелепов господарь в ней,
Знаток секретов мёда перегонных,
Ковригой соты вязкие пчелей...

А прямо предо мной — избушка вышла,
Чернеют брёвна с буквами сторон,
Лишь пауки в ней обитают, мыши,
Оставивший хозяин — неведом.

И вот, в росистых зарослях мелиссы,
По-над прудом — налево поворот,
Прекраснейшею дача Василисой
Пред путника очами предстаёт.

Меняя стен окраску год от года,
Обшивки шубу... строя этажи...
Участок, изобильные где всходы
Даёт сельскохозяйственный режим.

Кусты смород, поречками зовёмых,
Как изгородь живая, шелестят,
Теплицы, огурцы где, помидоры,
Цветов дорожку окаймляет ряд.

Картофель до небес ботвой поднялся,
Песочный корнеплодам грунт — лафа,
Течёт ручей... И водомерок вальсы
Лягушка одобряет словом "ква".

Близ дачи — баня. Про неё отдельно.
Она — сакральной ауры душа.
"Бурштын" искрится в ней, студёный, пенный,
В Канаде нет таких, и нету — в США.

Криница, ворот кольцевой штурвалом,
Но вот — модернизацией — мотор
Из недр чистейший дар земли качает,
Простую воду... Вековечный бор...

А в том бору — шурует пилорама,
Вытачивая окнам вензеля
Наличников, что, затаив дыханье,
В музее Глазунова видел я.

Гараж, на нём — замок с округлым кодом,
В делений риски въелся солидол,
Не для машин — для великов и лодок,
И веников для банных и метёл.

Автомобильный — под одною крышей
Левее, сроблен той же из сосны,
Что в небе вечной хвоею колышет,
У стен — копыт наполнили дожди.

Пусть не стоял я стройки в изначалье,
В году велась что дядькой девять ноль,
Здесь — любо мне. И оттого печально,
Что, видимо, здесь — не бывать мне вновь.

Не трускать яйца, птиц что отгоняют,
Цветные камни с брега не швырнуть...
Как не вернуть соседей из Канады,
За сыном вслед убывших в дальний путь.

Один забор — и два внутри участка,
И, как две капли, схожие дома,
Дружили, жили... средь лесного счастья,
Когда вокруг — сплошная кутерьма.

Второй этаж порожним мне запомнен,
Где "по-солдатски" спали мы вповал,
В две горницы в дальнейшем разделённый,
О, скольких же гостей он принимал...

На лестницу ступая винтовую,
Восходишь вверх, прямым углом свернув...
Скрипят ступени... Тридесять храню я
Лет дядькой подарённую блесну.

Её ни разу в воду не закинув,
Здесь нет ни рек хищрыбных, ни озёр,
А вот теперь — уже и Украины.
И поезд вспять меня — не отвезёт.

В последний раз припасть к воде криничной,
Холодной, словно снежень-просинец...
А брату дача — в целом, безразлична.
Так мне о том сказал его отец.



— — —

Минск. Град-герой. Столица Беларуси.
Проверен электроникой. Не спит.
В него, как видно, тоже не вернусь я,
Знакомый не увижу краевид.

Ведь — нет его в помине, краевида,
Всё изменилось. Дети подросли.
Последний писк — весёлая коррида,
Заказанная — нет, не за рубли.

В знак уваженья супер-VIP-клиенту
Организован розыгрыш лихой,
Вот он — палач, а вот уж он — и жертва,
Как разгадаешь, упоясь игрой?

Все атрибуты, элементы в сборе:
Ряды щитов игрушечных солдат,
Игрушечный пылает крематорий,
И без "рожка" — игрушка-автомат.

Ведь в Минске — как? Коль у тебя есть деньги,
Ты — всё, а коли много — сам ты Минск.
Стоишь, как пред Президиумом Ленин,
С горы лениво воззирая вниз.

О, этот взгляд. И у тебя он — тот же,
Брат Лёша. Брат ли Николая ты,
Который станет — раньше или позже —
Таким же местночтимым и святым?

Ленивый взгляд семейственно-кошачих,
Мышь вполевавших бритвами когтей.
Да нет, скажи. Не знаешь, как ишачу
На бизнес-ниве — для двоих детей.

А сверху лишь дубцы мне тычут в кола,
И вовсе я не "за", как дед Олег,
Что сравниваешь с избранным Николой?
Желая вызвать слёзы? Или смех?

Пылает Минск кальдерами Зыбицких,
Джек Блэк рулетки крутит казино,
Лишь изредка мигалками милиций
Озарено его пространство. Но.

Мне не найдётся в мегасхеме этой
Уж места, BY притыкнуться где смог,
Как не нашли могил своих поэты,
Которых ночью чёрной выжрал цмок.

Не поиграть в второй мне "ШтЫрлиц" с диска,
Как двадцать пять годов тому назад,
Закончилась и с другом переписка,
Не рад и ты мне будешь, знаю, брат.

Иначе... Ну приедь тогда ты в Лепель,
Условься в Минске сдыбать чрез "ВКонтакт"...
Ведь лишний раз — один я в мире этом,
А ты — хоть и троюродный, но — брат.

Как двое братьев было у бабули
Моей, писать тебя учила что,
Один — художник, умерший в июне
Тогда, другой — твой знатный дед "крутой".

И тот его спускал немало с лесвиц,
В надежде как тот за рублём прибред,
Но вот — не слышно пьяных околесиц,
Жестянки нутрь не поддержит мольберт.

Всё написать хотел на камне лебедь,
В корону белой лилией убрав,
Да... Там, где не дойти и не доехать,
Народный неприкаянный мастак.

Как дед родной Иван твой Константиныч,
Художник был и он, хоть боле — трезв,
Ходили с ним мы тропами грибными,
Ты помнишь? Светел был и ясен лес.

Уж нет Ивана, нет и Константина,
Тот в Лепеле, тот — в Минске опочил,
Остались стенам нашим — их картины,
Доцифровых наследием могил.

А то ведь как теперь... На инстаграмы
Кьюар по коду с ссылкою — габро...
Трёхмерный призрак — щёлкнешь — сбросив мрамор,
Возникнет, как живой — клони чело.

Столица куролесит цифровая,
Колонки рвёт "крутейший" драм-энд-басс,
Да, Лёша, да. Ты — небожитель Рая.
А здесь, в Луганске, — комендантский час.



— — —

Оптический прицел. Продукт головный.
Не соковарка, не увелстекло.
В системные глядит слепые воды
Меккистрия под шильдой "Бел О Н О ".

Оружий славы десять здесь процентов
Тех, позарез кому они нужны,
Изготовляют холдингом, концерном,
Штампуя — нет, не драники-блины.

Арбузы, дыни в заводской столовой,
Кефир ЛепМКК, столь сух и бел,
Вот цех смешенья соли с мелкой дробью,
А вот — прикрутки кембриков отдел.

К спичкоробкам Борисова, "Пинскдрева",
И "Гомель" тоже "древ" — не отстаёт,
Влагает трубки меж досок конвейер
Латунные, и — проволоки мот.

Гвоздей брыли срубает гильётина,
Кусачки откусали — новый век,
Без шляп — ложатся в ленту стойкой "смирно",
Сырьём как послуживший человек.

Брань из-за двери, за бронёй где " Г Л А В Н Ы Й ",
Слышна на целый километр вокруг,
Краснеет память кумачей углами,
Не помня сгибших знаменосцев рук.

Бутль из-под "Спрайта" к дулу прихлобучен —
И вот уж зеленеет, словно бакс,
Щербицких супроть, Кравчуков и Кучем
Продуктом главным номер ноль сейчас

Хохляндий пуга, всех, какие будут,
Уж скоро — не поможет Word-Excel,
Песок — стеклом, железом станут руды,
И смотришь ты — в оптический прицел.



— — —

Асаналиева. Вы там когда-то жили.
Наш, по дороге — гостевой, отъезд.
Вот гастроном, чуть позже — Радзивиллов,
Ещё каких-то сказочных существ.

Напитки. Лимонады с именами.
Ищу своё, и не могу найти.
"Алёша", "Миша", "Саша", "Алик", "Валя",
"Виталик"... Только где же — "Константин"?

Не разгляжу... Нет, всё ж, скорее — "Настя"
Там было — двадцать девять лет туда,
В страны два выходных, смещённых властью
С претензией большой, что навсегда.

Да... Приезжав четвёртого, милиций
ТАКОЕ изабелье встретил я,
Что "девятьсот" цветами клумбы "тридцать"
Смогло б едва так в памяти сиять.

Впервь — праздник из-под палок был во многом,
Экс-перестройки из-под рычагов
Жрецов в перстах, провозгласивших богом —
Вот — одного из наших земляков.

И вот — отъезд. Вокзал, ещё тогдашний.
А, впрочем, может быть, уже — снесли.
Часами, гербом ввысь стареют башни,
Такие, как в респцентрах всех сталин.

Стою, печально прижимаясь к маме,
План-схему центра Минска ероша,
Напиток — "Спрайт" и колбаса "Салями" —
Дорогу, верно, скрасят малыша.

Пустой "Минск — Белосток" в соседних рельсах,
Таблички трёязычно нержавы,
Вагонов зелень... Три десятка Цельсий
Тем утром, верно, высветил жары.

И не забыть мне этот "Спрайт" проклятый,
Дрянной рекламы лживый суррогат...
Слащавый, всю дорогу простоял он,
Осадком вкус — поныне на зубах.

Не лучше ль воду было взять, "Вечелье",
"Дариду", "40-Минск" иль "50"...
Угар, затменье, мутное похмелье
В дороге — только что не в Ашгабат.

А вечером — из Киева известье
Пред тем: сестра родная умерла
У бабушки твоей... Пришлось лететь ей
От "Минск-1" воздушного, не "2".

Мы по пути заехали... Всё вижу
Те лайнеры, не "BEL" с охвостьем "AIR",
Меня туда не пустят, я — из нищих,
Пусть и всю жизнь летать на них хотел.

Предбанник терминала, касс маршруты,
Милиция, таможен коридор...
Нет ничего. Один лишь отблеск мутный.
И зубра заколол тореадор.

И в Игоря, по телефону вызнав,
Не стал я адрес сочинять письма,
Приехав, где в Восточном, 8 крысой
Ждала пятьсот десятая нора.



— — —

Какой был праздник... Съехались на дачу
Отвсюду гости, молодых родня.
Очередная годовщина свадьбы,
Её венчанье — в сердце у меня.

Синеют своды Параскевы древом,
"Поп-батюшка" — мне указует мать,
Так оказался я впервые в церкви,
Всё вижу — новобрачные стоят

У алтаря, венец над ними держат,
Солёный на губах просфоры вкус,
Июля день венчальный, девять первый
Год... То, что вскоре, вспоминать — боюсь.

Гуляли свадьбу в заводской столовой,
Там не был я, ведь — раздавить могли,
Танцуя танцы... под Газмана новый
Хит про отелей как горят огни.

Заманчиво. В том брака рок планиде
Был вынесен, и увенчал финал.
Мать звать не стали, знак дурной в том видев,
Ещё бы — вроде, с штампом, но — одна.

Шумела свадьба красная до ночи,
Гуляющие падали без сил,
И зноем стол изрядно был подпорчен —
Всего рефрижератор не вместил.

Мчась площади по кругу троекратно,
Как все, гудя, на зависть шедших пеш,
Ворон вздымая грай с деревьев старых —
Так верилось в свершенье всех надежд.

И вот рекою хлынули богатства,
Действительно... Зажили, как цари.
И книжка мне издательства "Юнацтва"
Светила только памятью вдали.

Отдать предполагал тебе я ванну
Пластмассовую, ползал что под ней,
"У них — своя, из розового марма!" —
Так слово "мрамор" услыхалось мне.

Торшер китайский, пульт к нему в две кнопки,
И ваза рядом с ним из КНР,
Меня чуть выше, рог хрустальный, стопки,
Японский видик с кучею кассет.

Паук там человек, вооружённо
Опасен недруг — доктор Скорпион...
Теперь — ушло, казавшееся сном мне,
А может, в самом деле, был то — сон?

И ты стоишь в гусарском вицмундире
На полке в аксельбантах, киверах...
Где я — любил в отсутствие, в квартире,
Её, всё ту же, забывая страх.

Но вот — очередная свадьбы дата,
Мы пьём вино, из далей прибыв в близь,
И дед Олег, не так уж и поддатый:
"Скорей бы вы уже с ней развелись!".

Промчалась журавлей над лесом стая,
Вернулся я в Луганск, мне неродной,
И развелись. А дальше — я не знаю.
Лишь шлях на дачу — не порос травой.



— — — 

Прошло семь лет. Две тысячи девятый.
Вновь — дача. Ты — машине на — своей?
Гул синей "бэхи". Друг приехал. Маты
Слышны поодаль, с-под сосны ветвей.

О, мир "крутых". Спасибо, что не гонят
Меня, который здесь, как рудимент
Эпохи, уходящей неуклонно
В мои, как в фильме том, "Мне двадцать лет".

Люблю я выпить, а оно — всё реже,
Вот, в младшей, Александры, лет ноль пять,
Твоей сестры родноотцовской. Межи
Здесь пролегли, с тех пор, была как — мать.

От брака нового наследник есть и прежний,
Димитрий, ставший в будущем — врачом
В столице мира, старт чей — Беловежьем
Был девять дан в году почти втором.

Живёт напротив он Библиотеки,
Не этой, на рублях что десяти,
Ему понравилось — играл я на блокфлейте,
Пришлось самим дуду приобрести.

"Пинфлой" ты крутишь, Воробьёва Мишу,
Книг стопка — об одних почти царях,
В нархоз готовишься, вышее нету "выша",
И репетитор всехний — у тебя.

Горда всей Беларуси абитура,
Что — с ним вступает. Многих я слыхал.
Я — трижды — без. Вот и гляжу понуро,
Как автор детских книг Георгий Балл.

Которые печатает супруга,
Жена вторая твоего отца,
И Стивен Кинг, и справочник закруток
Из помидора и из огурца,

И прочее — с артикулом Кызыла
Теснится полкой, брал я почитать,
В тогда ещё непроданной квартире,
Где жили все они, и бабка-мать.

Ну что за " У р о д ж а й "? Наречем — "Харwest"!
По-модному. Чай, купит заруBEST.
Летит бусёл, па-беларуску "аiст",
От "LepelКомпа" курсом на "БелWest".

А по домам подъездов — домофоны,
В новинку мне, и многим — кто живёт,
Устройств в квартире нет переговорных —
В окно брось камень, обойдя в обход.

Мне тыщу дали, чтобы на автобус
В Студёнке сел я, дабы — не везти,
Я шёл пешком и ехал автостопом,
Найдя очки с орнаментом в пути.

Без оптики, как будто антифары,
Прямоугольны стёкла и малы...
Ну, что сказать тут... Только — "С лёгким паром!",
Всех после бань, отпарились где мы.

Тот, нольпоследний — сдвигом хроносферы
Как будто стал, пошёл незримо дрейф,
И отчего бы в Питер не поехать
Тогда двоим нам, белых град людей?

Два поезда по Полоцку дед вызнал,
Подбросить нас хотел, но не сбылось.
Я вновь один хлещу дорогой пиво,
"Толстяк", как — год пред тем — канадский "Лось".

Точнее, "Лосья голова" с рогами,
"Рогатый" что прибил, опять же, дед,
Опять же, к даче. Скрылось всё за дали,
И столь навечно, что пропал и след.

Один Дворцовой площей восседаешь,
Гляжу, как той над Сеной на мосту,
А слышал — умер "Шоколядный заец",
Что эту песню ты вищал в лесу?

Внезапно в восемнадцатом увидел
Его по "Горизонту" из второй,
С прадавнего Дассена "Ль'Америкой",
А там — ты был? Как в год я ноль восьмой?

Я наблюдал тобою за в "ВКонтакте",
И зубы мне оскомина свела,
В конце концов. Да, вот живут же братья,
И всё им в кайф, и по, и все дела.

Отторжен ломоть, зачерствевшей глыбой
Не смог он голод утолить ничей.
И жаль ещё — не съездили на рыбу,
Здесь рыбы — нет. В натуре. Ей-же-ей.



— — —

Бьёт колокол. Уже на Космонавтов.
Визжа от счастья, лают пуделя.
Я загадал какое-то желанье,
Видать — не видеть больше ЛепелЯ.

С меня смеясь, твоя сказала мама:
"Несильно нужно, так, слегка вот — донн!..".
Медь зелена с китайской гексаграммой,
И до сих пор стоит в ушах тот звон.

Я ТАК ударил — услыхал весь город,
Тогда такой весь близкий, дорогой,
Мы, уезжав, отправились в "МакДональдс",
Тебе — фигня, нам, нищим — боже мой.

Алёна мне про Фёрби и про Шелби
Ещё, в день Харькова была что рождена,
Вон тот — "Хей! Лала!", коль нажать, что ль, крепче,
А этот... Может, "Гопля, ой-на-на!"?

Итак, "Максим". Так "круто" называю
Его, не зная: следует — "Макдак".
Святыня, храм он и обитель рая,
ТВ рекламой нам сказало так.

И все балдеют. Возлияя манну
Заморских неб в звездах и полосах.
Не знаю я "крутее" ресторана,
И сколь божествен импортный присмак.

Пусть говорят, что тут дерьмо коровье,
Поджарив, сто за баксов продают,
Ай тоже лайк ит. Всё насквозь — любовью,
Восторгом источаемый уют.

Вот "Хэппи Мил". "Мил" — перевод неведом,
"Икаруса", быть может, номер-Минск?
К нему, pour souvenir, игрушка следом,
Пёс-узкоглаз с убранством поварским.

С лопатой, вилой... Сам его я выбрал.
Лопата и осталась от него.
Пса — сжёг в костре, ревя однажды рыдом,
И в тыще километров — никого.

У горки — клоун, щёлкнулись, молитвы
Ему воздав за вечер, столь "крутой",
И от — Проспектом — нет, не перекрытым, —
К вокзалу мы поехали. Домой.

Засвеченная плёнка, красок сотней
Переливаясь, приглушает боль:
Какой же Беларусь была свободной,
За нашею спиною — поезд в Kоln.

Их много в Орше я встречал, трёхцветных,
Ждав лепельского дизеля всю ночь,
Который — три часа стокилометрит,
А бабушка уже готовит борщ.

Нет бабушки. По январю почила
В году ноль двадцать первом, словно век.
Не дождалась... И не моя квартира
Вторая, где впервые видел свет.

Ушёл состав на Kоln, ушёл на Прагу —
Снимался тоже, позже и один,
Уже тогда отверженным, и пьяным
По той вине, никем что — не любим.

Ушёл и этот. В город М а р и у п о л ь .
Великую столицу малых Вер.
Детсада твоего я видел группу
На видео, и вновь бы — поглядел.

Со временем и даты угловатым
Столь близким шрифтом. Есть ли плёнки те?
Мы возвращались. Мама — к аппаратной,
А я — к хулиганью и к нищете.

Без дома. Не было ещё два года,
Лишь половина, и без ней — пять лет.
И вовсе не в стране фонтанов мёда,
Как в "Винни-Пухе", и молочных рек.

Фонарь мой "Tiger Head", приёмник "Toly"
Украли, когда был он сильно пьян,
Сказал отец, в Луганске встретив, горько.
А я предполагаю — пропил сам.

А тут и "Курск", спустя лишь суток двое.
"Поехали родные, веря — жив...".
"Любэ" под песню — титрами, кто в море,
И мат отцовский, сумасшедший крик.

Как не разбил тогда он телевизор,
Как мать рыдала, как боялся я —
Тебе, о, Лёша, не понять и близко,
И хорошо. И Бог вам судия.

И, думаю, отцов таких — в избытке
Кидалось, вдрабадан, рубахи рвя,
На "ящик". Для того ведь и крутили,
И крутят. И, выходит, что не зря.

И ты стал пить, не пья в году девятом,
Потом — всех портит эта стерва-жизнь,
А наиболе — кто живёт богато,
Вот так и Игорь. Все вы стали пить.

И пить, и пить. Пить водку, водку, водку.
И кверху пузом. А чего ещё?
Уже давно забыли все ту лодку,
Как жертв ковида — день за днём — подсчёт.

А мне всё больно. Исцелить бы, травмы,
Да я не знаю, есть ли знахаря.
Вновь колосятся у байдарок травы,
Плывут катамараны — без меня.

А ты приедь. И обними те травы,
И аромат чарующий вдохни,
Ведь, если так, то — значит, так и надо,
Не встретились чтоб больше мне они.

Как в балахонах "Ониксов" и "Продиж"
Ровесники, бредущие мостом
Над Уллой, вряд ли вспять что оборотишь,
Ведь — ГЭС... Где был он и в ноль нулевом.



— — —

Вновь Минск. Столица всё того же мира,
Куда сошлись планеты всей пути.
Идёт метро, где нету пассажиров —
Все на машинах, сразу на пяти.

Дворцы. Дворец Евразии... Вселенной...
Любви... России... Счастья... Мирных Войн...
Из словарей исчезло "перемена"
Совместно со своею множиной.

Фаланстеры, куда тем микрочипам,
Натырканным, как белые грибы,
Энергией плутоний их сквозь литий
Снабжает от вращения Земли.

Однако, век — всё так же двадцать первый
С рожденья никого — доказан факт,
А значит, не случилось и рожденья,
Считать привычно просто годы так. :):):)

Другое дело — копия цветная
И цифровая, снятая БДУРI,
И даже не с того, а с Николая,
О ком подумать сразу все смогли.

И Николай руководит в три меры
Четвёртой с Езерища до Кутка
Республикой СССССРа
Без смены электронной — на века.

А где же?.. О... Он — впитан атмосферой,
Он — всюду, люди молятся ему,
Ниц падшие славяне, балты, сербы,
Вверяя образцовую страну.

Дивится мир на Минск, как град Макондо
Вознёсшийся из стали и стекла,
Шагающий к иным планетам твёрдо,
Галактикам, вселенным и мирам.

Лишь гладь Днепра, где был соседский Киев,
Обитель отщепенцев, дураков,
А здесь — здесь скачут "зайцы" цифровые,
Чей аверс — шар земной средь колосков.

С ушами "Б" — всего валюта Минска,
Усов по отпечатку — всё твоё,
Алмазы, злато, далее по списку —
Земли полно ресурсами нутрё.

И их — не исчерпать, их много-много...
Дверей, прибывших на платформу, писк,
Нет никого ни к выходу, ни к входу,
Хоть вся Р.Б. переселилась в Минск.

Перебралась, и в нём теперь кайфует,
Квартир по мурам плазмой растекшись,
И в череп вставив переходь стальную,
Беспроводную в мозги зиждет жизнь.

Не правда ли? А там — одни колхозы,
За КАДом М, а там — одни поля,
Ещё — вывозят лес атомовозы
Туда, куда прикажет колея.

В озёрах — синтез, разложенье ядер,
Прямоугольем каждый контур срыт,
И ветряки, что источают радий,
Ток гонят сквозь палладий и феррит.

Вот так. Давно все счастливы и рады,
Как в старой книге — дивен мир и нов.
И снова танки и физкультпарады,
Град-Минску — ровно тысяча годов.

Биомеханикой отделан Игорь,
За восемьдесят — с виду двадцать плюс,
И ты, с ним рядом, — строите Немигу,
К примеру, некий атомный там шлюз.

Где был собор, тот, что аннигилятор
Ещё втором при сыне сжёг его,
Былое трансформировав в сверхатом,
В коллайдер сжав останцем естество.

Ликуют ваши правнуки, супруги,
Смеясь и гогоча, так и должно,
День ото дня. И все друг другу — други.
И нет здесь — праха — только моего.

Звездит к Луке очередная "Белка",
Очередная входит в строй АЭС...
Да, брат... Теперь уж — точно не приеду,
Меня зарыли далеко от "здесь".

Сомкнулись двери; постояв недолго,
Сверкнул адронной рассостав дугой.
Щомыслица. Наступная — Чижовка.
Порожний транспорт ветки кольцевой.



— — —

Оставив книги, брат домой уехал.
На даче — тихо. Лит читаю я.
Рассказ о непогоде трёхаждневной
Забытого теперь Хэмингўэя.

"Давай напьёмся". Становая фраза.
Сюжет как будто происходит тут.
И вспомнишь ли меня ты снова, brother,
И это лето — хоть когда-нибудь?

Поскольку... чувство, что — уже не нужен
Я вообще, тем более — вот здесь,
Хоть самого себя тащить за уши,
Про "Happy birthday" распевая песнь.

Как фишек сто с героями Nintendo
В "Волксквагена" былого бардачке...
Всё больше местный Сальватор Альенде,
Тем более, — Аўгусто Пиночет.

Штиль, пасмурно. За стёклами балкона,
Обездвижима, встала сосен рать.
И в города, точнее, в п о к е м о н ы ,
Уже с тобой мне, Лёша, не играть.

Год ноль девятый скорпионным жалом
Хвостит с нулём все девять и себя...
Вот "Москвича" оранжесть пробежала,
Одних Паврозов-старших лишь везя.

Взгляд в те же смотрит лаковые доски,
За те же зацепляется сучки...
Притиснут общежития отбросы —
А мне тебя от них не защитить.

И оттого мне совестно особо,
Я сам их трушу, да ещё и как,
Рассказах не в совсем про Кораблёва,
Где младших защищает старший брат.

Ведь — старших не имел, когда был младше,
И били все, и мучили меня,
И не сказать, как издевались страшно,
Вот и боюсь, как адова огня.

Прости. В альбоме помню я граффити
Твоё, как стал ты слушать "в стиле rap"
С младенцами двумя на логотипе
Кассеты "Вигом". Где они теперь...

Всё в прошлом, как со шторами "Икарус",
Нас с матерью возивший в Лепель, в Минск,
Нет Хью. Нет Нэнси. Кончился мой гарус,
Как в той же книге Поттер Беатрикс.

Старух усатых — силы нету видеть,
Какой их Шульжик только насоздал...
И я — никто, а ты — "крутой" и лидер,
Уже не "Шкоды" крутишь коленвал,

Я думаю... И писк сменился басом,
Растопкой "Сказки-несказки" — в дымник,
Виталья Бьянки кулики-бекасы
Уходят дымом. И мышонок Пик.



— — —

Пир. Преддефолтный год, теперь забытый.
Брызг веер над спокойствием пруда.
Весёлым лаем золотая Лита
Окрестность оглашает, как всегда.

С ней — дочь её, иль мать, сестра... Не помню.
Вольно гулять, сюда коль привезли,
Из будки вырвав железобетонной,
Где строем шёл в войну Асан Али.

Иль это позже... В Космонавтов точно,
Сгрудясь, они скулили, пуделя,
Служа на тех же лапках. Свежей ночью
Сосновой хвои в запахе — земля.

Нет, там совсем не так, где я уеду.
Гарь, жареного неба пыльный смрад.
А через N годов — нагрянут беды,
И стану вовсе ничему не рад.

О, брат... Обратных нет дорог, болото,
Разверзшись, сообщений всех пути
Всосало. Катят градом пулемёты
В "марух" "буханках". Чтобы град спасти.

Град окружён на выездах "своими".
Под маской неизменен БТР.
Шипы, контролей стопы, пирамиды
Зубами чудищ, бежевый их щер.

А ночью — наступает дискотека:
Сирены воют, небо — стробоскоп,
Разрывы... Град пустой. Ни человека,
Чтоб комендантских не носил часов.

Вот залпа два раздалось прошлой ночью,
Тебе хватило б, верно, одного,
Отсюда сбечь и впредь не помнить чтобы,
Зачем здесь я? Не знаю я того.

На всём чужом, уходит что в былое,
Злом полное, лишь — "не было войны"...
Совсем не так, где шёл когда-то строем
Иосифским Наджаф Раджаб Рафы.

В брылях деревня где стояла Дружба —
Заехал раз туда с отцом твоим —
Там — да. И тыщу раз я там не нужен.
И буду послан краем взад родным.

Наверняка... Вот мне и нету хода,
И выхода, и кругом я хожу,
Какой бы рифмой стало здесь "свобода",
Понятно даже дачному ужу.

"Онега" чипс, бисквиты, "Буры" старый
Забытый вкус — на этикетке гриф,
Конец июля августовским жаром
Застолье правит в допотопья дни.

И ты плывёшь на круге по бассейну,
Вот-вот — и в школу, станешь где "крутым",
В квартире, тешась карточкой твоею, —
Дед с бабой, взростом полувековым.

А вот, гляди — прабабушка и прадед,
Два правнука... У вас у всех по два...
Блондинка озаряет в шоколаде
Пол мраморный, не правда ли? Она.

Должно быть, любит. Самого, не деньги,
Не "бабки", "баксы", доллары, "у.е.",
"Грины", "бакинских", "мёртвых президентов", —
Всё, словом, то, что — ненавистно мне.

Я счастлив, есть коль женщины такие,
И рад за вас, что всё у вас "лучком".
Знать, мой совет услышав, "Capre diem",
Ты всё поймал, став новым Игорь.com.

А что же мне? Пошёл я, Лёша, на хрен?
Не привыкать, что сделаешь, пойду.
Как в Закаливье — не осенних Африк —
В ноль первом или в ноль втором
                году.




21.7. — 7.8.2026.


Иллюстрация: Александр Михайлович Кищенко (13 мая 1933 — 11 ноября 1997). Гобелен века. 1996.