ДекамеронЪ. День третий. Новелла третья

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)
 
(Продолжение)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ.

НОВЕЛЛА ТРЕТЬЯ

Краткое содержание новеллы:

Под видом исповеди и чистосердечного признания одна дама, влюбленная в молодого человека, побуждает некоего почтенного монаха, не догадывавшегося о том, устроить так, что ее желание возымело полное удовлетворение.

Примечания:

*Чернец — монах.
*Спряму — напрямик, прямо (авт.)
*В средневековой Италии нарушивших супружескую верность жен приравнивали к ведьмам.
*Кошулка (авт. неол.) — кошель, кошёлка.
*Бакрам (бакрам') — жёсткая проклеенная ткань, которую в Средние века использовали как подкладку, чтобы детали одежды (воротники, манжеты, пояса, корсажи) держали форму. В Италии XIII–XIV веков такой пояс был скорее признаком достатка. Бакрам — материал не самый дешёвый, его использовали осознанно, и наличие оформленного бакрамового пояса могло подчёркивать статус дамы.
*Пенит — так в обиходе называли кающегося, кто пришёл к духовнику; слово родилось из короткой речи, где длинное „пенитент“ тяготило уста.
*Монреальский — от Монреале (итал. Monreale), город близ Палермо на Сицилии. Известен с XII в. норманнским собором с византийскими золотыми мозаиками — одним из величайших памятников средневекового искусства Средиземноморья. В художественном тексте «монреальский пояс» — пояс сицилийской, южноитальянской работы, несущий оттенок византийско-арабской роскоши, свойственной двору норманнских королей Сицилии; (не путать с канадским Монреалем).
*Плебента (авт. неол., удар. на второй слог), от лат. plebs (простой народ, чернь); презрительное обозначение человека низкого происхождения.


Уж смолкла Помпинея, окончив свою повесть,
В кой дерзость смельчака (ей конюх обладал),
Хвалилась большинством, отринув стыд и  совесть,
Как разум короля, что гнев свой обуздал.
И обратив свой взор на розу Филомену,
Правительница дня велела ей начать.
И та уж принялась на заданную тему
Премилым голоском историю вещать:

— Намерена я вам поведать о проделке
Устроенной одной красивой госпожой
Простому чернецу, не сведущему в сделках,*
Но чтимому в миру, как нёсшему покой.
Достойный тот монах – доверчивый и глупый,
На веру принимал всё то, что говорят.
И к радостям земным такие люди глухи,
Довольствуются тем, что им благоволят.

Об этом расскажу, достойнейшие дамы,
Не только для того, чтоб выполнить приказ,
А чтобы показать, что мы порою сами
Используем святых, не чая их проказ.
В местечке, где полно обмана и разврата,
А верность и любовь в нём лишь по входным,
Жила семь лет назад ухоженная дама,
Подобная богам и ангелам иным.

Природа ей дала изысканную внешность,
Красивые черты и зрелый, тонкий ум,
Весёлый добрый нрав, порядочность и честность;
Имён не назову, отринуть чтобы шум;
Ведь многие из тех, кто в сказе упомянут,
Живые до сих пор и здравствуют в миру.
Открой их имена, и пальцем все покажут
С насмешками на них, имея глум в виду.

Итак, сия краса высокого почтенья,
И зная, что она дворянского родства,
Была полна досад, немого возмущения
За то, что силой ту отдали за ткача.
Ремесленник богат, но низок он по крови,
Поэтому её не стоит он плеча.
И не могла краса смириться с этой ролью,
Безродному женой не хочет быть она.

И видя также то, что к ней он не стремился,
А тальки всё мотал да вёл о пряже спор,
Едва ли он ещё на что-нибудь годился,
Она решила впредь давать ему отпор.
Не разделять уж с ним положенных объятий,
Но разве что, когда без этого нельзя.
Сыскать кого-нибудь для сих мероприятий
Достойного её и тела и плеча.

И вот она не вдруг влюбляется в такого,
Достойного на вид мужчину средних лет,
Да так, что если днём не видела драгого,
То вся с докукой ночь сойдёт, считай, на нет.
Но парень и не знал о тёплых её чувствах,
Её не замечал, не пёкся, знать, о том.
Та не давала знать, заботясь не о слухах,
А думала о том, не занят ль кем-то он.

Пометив – часто тот общается с монахом,
Который хоть и глуп, но паствою любим,
Она решила, что он будет её «сватом»,
Посредником меж ней и парнем дорогим.
Обдумав, какой план избрать ей для знакомства,
Отправилась в тот храм, где жил и бдел монах.
И вызвав на крыльцо святого для удобства,
Просила, чтобы он простил её в грехах.

Увидев ту монах, почтил её как даму,
И исповедь той вняв, грехи ей отпустил.
И дама, осмелев, сказала ему спряму:*
«Отец мой, я молю, чтоб Бог меня простил.
Однако, я должна просить вас об услуге,
Точнее, о совете, который оглашу.
Вы знаете о родных и всей моей прислуге,
О муже дорогом, которого люблю.

И я любима им, и даже больше жизни,
И не было той вещи, какую б не купил.
И если б предала его я даже в мысли,
То быть сожжённой мне и пусть бы Бог убил.*
Я знаю, человек, мне имя не известно,
Который ходит к вам с молитвой дать обет,
Охотится за мной, весь в чёрном, незаметно,
Он, видимо, богат и хорошо одет.

Не зная, может быть, тех чувств, что я питаю,
Он чуть ли не ведёт осаду на меня.
Ступлю я на порог, в окно ли я взираю,
Он тут же уж стоит, глазами беленя.
Я выйти не могу и шага уж из дому,
Повсюду он, как зверь, преследует меня,
Как он ещё не здесь, того не разумею?
Ведь дышит в спину мне, как будто жертва я.

Подобные шаги на женщин навлекают
Напрасную хулу, кода те без вины,
Хотела посылать уж братьям, пусть влияют,
Одумалась потом, чтоб не было беды.
Мужчины иногда приличья забывают,
Вступая в бранный спор, от слов идут к делам.
А что стоит за тем, в пылу не замечают,
И дабы шум пресечь, доверилась я вам.

Доверить не могла то дело я другому,
Вы вроде ему друг и даже духовник.
И подобает вам препятствовать такому,
Послушает он вас, раз к вам он так приник.
Вот почему прошу об этом вас я, отче,
Ругайте вы его и попросите чтоб,
Держался от меня ловец как можно дальше,
Есть много ведь особ, кому такое в толк».

Произнеся ту речь, готовая заплакать,
Она склонилась ниц, закрыв рукой глаза.
И тут святой отец спешил ту убаюкать,
Прекрасно понимая, кого узрила та.
И много похвалив за честь и совесть даму,
Пообещал ей впредь подействовать уж так,
Что липкий человек, боясь прибавить сраму,
Уж к ней не подойдёт, чтоб не попасть впросак.

И зная, что она достаточно богата,
Стал восхвалять дела о щедрости людей,
О милосердии их и милостыни брата,
Попутно подчеркнув нуждаемость церквей.
На что сказала та: «Прошу вас, ради бога,
Скажите ему прямо о странностях его,
А будет отрицать, скажите: недотрога,
Мол, жаловалась вам, сама уж на него»

И вспомнив о делах, земных и милосердных,
Вложила ему в руку серебряных монет,
И попросила чтоб стоял монах обедни
За упокой души тех сирых, коих нет.
Немного дней спустя, пришёл к отцу мужчина,
И говорил с отцом о быте и делах.
Затем монах отвёл в сторонку сего мужа
И высказал ему о пагубных вещах.

Достойный человек немало изумился,
Поскольку никогда не следовал за ней.
И чуть было не стал оправдываться, злился,
Тот сразу перебил, не дав сказать речей:
«Не притворяйся, друг, не трать напрасно время,
Об этом я узнал, от девушки самой.
Занятием своим принёс ты только бремя,
Признайся мне сейчас, покайся же, сын мой».

Догадливый сей муж проказы дамы понял,
И тотчас оценил находчивость её.
Признав свою вину, раскаяний был полон,
И слово дал отцу: не взглянет на неё.
Простившись со святым, пошёл он к дому дамы,
Стоявшей на чеку у тайного окна.
Увидев, что идёт, открыла шире ставни,
И, высунув лицо, улыбку шлёт она.

Он мог уразуметь, как верно понял слово,
Каким корил монах, напутствуя его.
И с этого же дня прохаживался снова
Нарочно мимо дома, приветствуя её.
Та скоро поняла, что нравится мужчине
Не меньше уж того, чем любит та его.
Проверить чувства их находит та причину,
К монаху вновь идёт, моля в слезах того.

И видя слёзы те, спросил ту с состраданием:
«Что плачешь, дочь моя, обидел кто опять?»
Ответила ему та с деланым стараньем:
«Отец мой дорогой, не просто мне начать.
Пришла я говорить о проклятом уж богом
Мужлане вязком том, что, жаловалась я,
К мученью моему, родился страсти полон:
Он силой хочет взять по моему меня».

«Как, – возразил монах, – да разве то возможно?
Ужель не перестал тебе он докучать?»
«Конечно нет, отец, – ответила тревожно, –
Напротив, он с тех пор, стал чаще посещать.
И слава богу бы, умерился прогулкой,
Но дерзок ведь и смел – стал женщин подсылать.
Вчера одна к крыльцу сложила мех с кошулкой*
И пояс дорогой – и я должна их брать?

Я край оскорблена таким плохим поступком,
Как-будто у меня кошелей всяких нет.
Вот, принесла их вам во гневе, отче, жутком,
Верните их ему – пусть будет мой ответ.
Скажите на словах: в подарках не нуждаюсь,
И слава богу мне мой муж таких вещей
Уж столько надарил, что я, отец, ручаюсь,
Могла бы утопить его в них до ушей.
 
Затем, позвольте мне пожаловаться мужу
И братьям всем моим на вашего агнца.
Раз он не отстаёт, пускай садится в лужу,
Примерно посрамим безумного ловца.
И поделом ему, сам этого добился,
Не буду получать хулу из-за него.
Не так ли, мой отец? И, как бы он не злился,
Но, коли заслужил – накажет бог его».

Сказав эти слова, не прекращая плакать,
Она из-за полы достала кошелёк
И пояс дорогой из жёсткого бакрама*
И бросила в слезах те вещи на крючок.
Монах внимал всему, что дама говорила,
Взволнованно их взял и тихо произнёс:
«Не бойся, дочь моя, ты правильно решила,
Не буду порицать, дерзай, и выше нос!

Три дня тому назад я отчитал повесу,
Поклялся он, что впредь не будет к тебе лезть.
Но видно слог его столь лёгок уж по весу,
Что все его слова летят куда невесть.
Я страсть как уж хочу главу горячу взмылить,
Не будет приставать он более к тебе,
Однако, попрошу, старайся гнев осилить,
Не делай ему зла, так навредишь себе.

Не сомневайся, чтоб за этим сумасбродом
Когда-нибудь могла хула лечь на тебя.
Как перед Богом я, так и пред всем народом
Свидетелем пойду за честь твою, дитя».
И притворилась та утешенной условно,
Оставив разговор, решила подсластить.
И, зная жадность всех монахов поголовно,
Сказала ему так: «Прошу меня простить.

Отец мой, третью ночь ко мне приходит мама,
Она в мученьях вся, терзается давно.
Не просит ни о чём, о милостыне молит,
Печалится в тоске и смотрит всё в окно.
Она огорчена, мои напасти глядя,
С врагом Господним тем, тревожившим меня,
Хотела б я, отец, утешить, Бога ради,
Души её клочок, молитвой осеня.

Прошу вас отслужить Григорию святому
За упокой души родителей моих
Обеден сорок тех по случаю такому,
Избави от огня, карающего их».
Сказав эти слова, она вложила в руки
Монаху – вислоуху два флорина златых.
Тот принял, обещав спасти почивших души,
И даму отпустил, пред тем благословив.

Как дамочка ушла, вранья не замечая,
Немедленно послал за другом чернеца,
Который, заходя, увидел, как серчая,
Разносит тот святых, ругаясь почём зря.
Взбешённым увидав монаха, догадался,
Что вести у того о даме уже есть.
И ждал, что скажет он, и скоро уж дождался,
Когда святой отец бранился в его честь.

Тот, повторив уже им сказанное ране,
И, обратившись вновь к пениту своему,*
Стал гневно порицать за то, что мужней даме
Послал подарки тот к парадному крыльцу.
Друг слабо отрицал проступок непристойный,
Решивший, что его придумала мадам.
И мягко подыграл, умом её сражённый,
Сказав, что ничего он ей не предлагал.

Рассерженный монах сказал ему, краснея:
«Как можешь отрицать, дрянной ты человек?
Да вот же, тут они, она сама, ярея,
Доставила их мне, отринув те в ответ».
Тот взор свой опустив, стыдливым притворившись,
Ответил виновато: «Ну, да, их узнаю,
Я дурно поступил, но то не повторится,
И каюсь, отче я, и слово вам даю!»

Так спорили они и долго препирались,
Пока чудак монах, баранья голова,
Не отдал тот кошель и пояс монреальский,*
И после наставлений, отправил без суда.
Обрадованный тем, что дама его любит,
Он сразу от отца направился к мадам.
И осторожно той, уверившись, что видит,
Подарки от неё с улыбкой показал.

Довольна та была, что дело их ведётся,
И замысел её успешно удался.
К тому же не ждала, что случай подвернётся,
Когда родимый муж уедет со двора.
Случилось, день спустя, по поводу какому,
Ему пришлось отбыть до Генуи с письмом.
И лучше не бывать, чем случаю такому,
Который ей помог поставить точку в том.

И тотчас та пошла к монаху со слезами,
И жалуясь опять, сказала ему так:
«Святой отец, скажу, а вы смотрите сами,
Как дальше поступить, чтоб не попасть впросак.
 Хочу вам рассказать, как ровно этой ночью,
Когда уехал муж, осталась я одна,
Ваш друг залез в окно, вы б видели те очи:
Пытался силой взять тот дьявол уж меня.

Успела я закрыть все ставни перед носом,
А не успей я в срок, снасильничал б меня.
И кто ж сказал ему, что муж ушёл обозом,
Ума не приложу, он видно сатана.
По дереву, где сад, он влез в моё окошко,
Я голая стояла, в чём мама родила.
Он что-то бормотал, возьму тебя, мол, крошка,
Я громко звала слуг и вора прогнала.

Теперь судите сами, то хорошо иль плохо,
Что до меня, отнюдь такого не стерплю.
Лишь из любви я к вам спускала ему много,
Но вот, пришёл конец терпенью моему».
Услышав то, монах рассвирепел донельзя,
Не знал уж, что сказать, сто крат переспросил,
Узнала ль та его, а может вор погреться
Заполз в её окно и жалости просил.

«Но нет, святой отец! Хвала Иисусу, вижу
От всякого другого сумею отличить.
Да он это, о свят, тот образ как приближу,
Мне хочется его скорей изобличить».
Тогда монах сказал: «Другого и не скажешь,
Ты, дочь моя, права, он дурно поступил.
Ну, ладно, ты его за это, пусть, накажешь,
А что будет потом? Ты хочешь, чтоб он сгнил?

Но я прошу тебя подобного не делать,
Родным своим о том пока не говорить.
Господь тебя сберёг, дурное не дал сделать,
И нам велел жалеть и всем благотворить.
Позволь мне самому узду ему на шею
Накинуть, как того тот дьявол заслужил.
Просить уж о другом, помилуй бог, не смею,
Я дважды уж просил, но дела не решил.

И если я смогу извлечь его из скотства –
То будет хорошо, а если нет – тогда
Решай без моего благого руководства
Как с ним поступишь ты, так будешь и права»
«Да будет, отче, так» – в ответ сказала дама, –
На этот раз уж я не буду вас гневить.
Но постарайтесь, чтоб не докучал мне дома,
Иначе даю слово впредь к вам не заходить!»

Ни слова не сказав, как будто осердившись,
Покинула отца, и тот в себя ушёл.
Чуть скрылась та из глаз, как прибыл друг сердешный,
Позвал его монах и в сторону отвёл.
Наговорил ему злоречий величайших,
Которые едва мог слышать человек.
И подлым называл, и иродом ходячим,
Предателем друзей и проклятым вовек.

Два раза тот уже ту ругань испытавший,
Прекрасно понимал уж что за ней стоит.
И, слушая его, и спорить не пытавшись,
Выуживал слова – что делать предстоит.
И чтоб его задеть, сказал он для начала:
«Но, мессер дорогой, к чему весь этот гнев?
Не я ль распял Христа, уж сомневаться стал я?»
На что монах вскипел: «Какой бесстыжий грех!

Послушайте, что он несёт в угоду бесу,
И говорит он так, как будто год прошёл.
Забыл, что натворил бессовестный повеса,
Ты в подлости и лжи уж чёрта превзошёл.
Что ночью делал ты, при темени укромной?
По дереву в саду забрался к даме в дом.
Хотел ту очернить, про это ты не вспомнишь,
Момент какой нашёл – не дьявол ли уж, он!

Мужчина тут сказал: «Не знал доселе, отче,
Где я провёл ту ночь до самого утра.
Но быстро же до вас доходят вести, впрочем,
Я только что узнал, где хаживал вчера».
«Дурная весть, сын мой, бежит проворно дюже,
– Сказал ему монах, не глядя на него, –
Ты видно полагал, пока нет дома мужа,
Взять силою её, раз та без ничего?

Ты думал: убыл муж, и ложе то свободно,
Порядочная дама тотчас прильнёт к тебе,
Раскроет свой букет, и примет как удобно!?
Наивный человек! О горе, горе мне!
Ночным бродягой стал, сады он отворяет,
Залазит к людям в окна, пугает почём зря.
Задумал подлый план и в жизнь тот притворяет,
Одумайся, сын мой, случится ведь беда!

Так вот, что я скажу: до этого момента,
Не из любви к тебе, а по моей мольбе,
Она молчит о том, что ты творил, плебента,*
Не станет впредь молчать на зло она тебе».
Достаточно поняв всё то, что ему нужно,
Монаха убедив, что будет впредь умней,
Покинул его скит и на рассвете умно
Вошёл в открытый сад и влез в окошко к ней.

Открытым впрок окном проник к мадонне в спальню
И очутился вмиг в объятиях её,
Она его ждала, готовая к лобзанью,
И страстно обняла, прижав к себе его.
Проказливо смеясь, в глаза ему сказала:
«Великий мой поклон монаху шлю за то,
Что точно указал стезю тебе из сада,
Которая ведёт до сердца моего».

И наслаждаясь те беседами своими,
Смеясь над простотой святого чудака,
Как с помощью него, монаха – простофили,
Достигли одного – свиданья для себя.
Уладив все дела, не злили впредь монаха,
В веселии провели немало тех ночей.
И я Творца прошу, чтоб вёл меня без страха
К пленительным ночам по жизни всей моей.

(Продолжение следует)