Амаретто с Гинзбергом

Эстакада, эстакада, эстакада,
красные трубы извергают химию в ноздри Манхэттена,
я почитаю тебе из стихотворения Гинзберга
пока ты раздеваешь меня, я не собиралась тебе писать об этом,
но мне не о чем писать, в голове совершенная пустота,
наполненая только твоим Амаретто миндалевым.
«По местам!» – он кричит,
ржаво-бурые утесы нависают над шоссе, в октябрьском дыму проталины,
запах горелой резины у парового экскаватора,
в шестьдесят шестом году были такие, а сейчас чаще гидравлические,
даже в шестьдесят шестом они звучали архаично, почти как индустриальные призраки.
Но мы едем с ним, представляешь? 
Ты отхлебываешь Амаретто, рукавом вытираешь губы засаленные
и принимаешься за мои чулки скользя рукой вверх, расстегиваешь плащик приталенный.
Желтые листья в лесу, миллион оттенков красного,
коровы у желтого поля кукурузы,
гул колес по граниту, мы несемся вперед мимо времени небезопасного.
Куртуазно или несуразно я стягиваю с тебя галстук,
покрываю поцелуями шею; он спрашивает: «Как человеку на земле избежать сетей заблуждения
из мириада мыслей, как перестать дышать заводским дымом,
когда деревья кричат и роняют яркие листья?
Tрудно утром вставать с постели в трущобах».  Я неграмотная,
я не знаю, как правильно это перевести, но мне хорошо с тобой и российскими,
и английскими словами, и ты проникаешь в меня смыслами сильными,
ничего не спросившими, и визитами мальчишескими, но серьезными и стабильными
пока штукатурка на стене не трескается
лишь в мгновение,
как электрический треск из радиоприемника,
центра связи, вспыхнувшими от доктрины молниями.
Прочь, прочь из города,
тело – это огромный зверь, а разум сбит с толку; мимо стеклянных эллингов, мимо газгольдеров,
из города квадрата в десять кварталов.
О, красный дуб, что тебя тревожит,
плакучая ива, в чем твоя беда?  Прерываете мой приятный, унизительный сон в раздевалке,
но мне хорошо, ты мои мигалки, а осень крутится так быстро как разноцветная стиралка
в хаосе машин на Земле, и твои руки вокруг моей талии растекаются реками многожильными,
друг на друге мы выглядим тузами крестильными.