Тюлечка

ТЮЛЕЧКА

 – Папа, ну сделай мне тюлечку! – продолжал канючить великовозрастный детина под два метра ростом.
Профессор Святослав Вениаминович, седой, сухощавый, с профессорской осанкой и живыми насмешливыми глазами, чуть раздражённо, но всё же любовно посмотрел на сына.
 – Жорик, ну ты же видишь, мы разговариваем. Ты уже взрослый человек. Сделай сам! – попытался наставить он нерасторопного увальня.
 — Святослав Вениаминович, — спросил я, — а что такое тюлечка? Никогда не слышал.
Профессор искренне удивился:
    — Как, Олег, вы не знаете? Это же элементарно. Берёте зернистый деревенский творожок, посыпаете сахарочком, тщательно перемешиваете, добавляете сметанку — вот вам и тюлечка. Рецепт нехитрый, но весьма пользительный для организма.
Он сделал паузу и, слегка приподняв палец, добавил:
 — Правда, есть один важный нюанс.
 – В этот момент я напрягся, ожидая посвящения в сокровенную тайну приготовления профессорского лакомства. Даже долговязый Жорик вдруг замер в предвкушении чего-то интересного. Святослав Вениаминович несколько наигранно вскинул голову, прилизал сухой морщинистой рукой опавшую прядку седых волос и торжественно-пафосным полушепотом произнес:
 — Перемешивать тюлечку необходимо исключительно по часовой стрелке. Слева направо. И никак иначе.
Он оглядел нас с таким видом, будто только что сообщил не рецепт творога со сметаной, а формулу всемирного тяготения или тайну бозона Хиггса.
 – А Вы знаете, почему непременно по часовой? – понижая голос и придавая своему секрету напускную важность, продолжил он. Жорик выкатил от удивления глаза и от напряжения покрылся испариной.
 – Ответ очевиден, – почти равнодушно ответил я. – По часовой мы закручиваем энергию положительно, а против – отрицательно.
 – Так все в природе устроено! – выдохнул я, понимая, что ничего нового и важного уже не услышу. Профессор прищурился, потом довольно кивнул:
 — Совершенно верно, Олег. Очень важный момент. Вкусового отличия вы, может быть, и не ощутите, но на энергетическом уровне разница колоссальная.
Жорик с благоговейной серьёзностью взял вилку и начал наяривать творог строго по часовой стрелке. Ещё немного — и он взбил бы свою тюлечку до состояния пены. Наконец, сияющий и довольный, он удалился в комнату с целой миской правильно заряженного лакомства.
Мы остались с профессором на кухне.
 – Отменный метод воспитания! – подмигнув, сострил я, глядя на довольного собой профессора.
 – Да, ну а что ж, главное, работает! – подмигнул он мне в ответ.
Он усмехнулся, но тут же стал серьёзен:
 — Хотя, Олег, не всё здесь шутка. Если посмотреть с точки зрения науки, направление движения материи имеет значение.
Я промолчал. С профессором спорить было интересно, но утомительно. В нём странно уживались учёный, врач, человек острого ума — и горячий приверженец вещей, которые он принимал скорее сердцем, чем разумом.
 – Итак, на чем мы остановились? Ах да, научная конференция в Алуште. Ну что ж, если приглашают, то мы, пожалуй, поедем! Как вы считаете?
В тот вечер мы обсуждали поездку на медицинскую конференцию в Алушту. Приглашение было заманчивым. Я предложил не лететь не самолётом, а поехать на моей машине. Святослав Вениаминович оживился.
 — Давненько я уже не путешествовал автомобилем. Лет двадцать, пожалуй. Ну что ж, отправляемся!
Мы ударили по рукам.
Через несколько дней, ранним утром, мы выехали в сторону Крыма. Погода стояла благоприятная, дорога поначалу шла легко, и профессор оказался отличным спутником: шутил, вспоминал медицинские истории, живо интересовался всем, что мелькало за окном.
Единственное, что порой разделяло нас, — его религиозность. Он был человеком воцерковлённым, ревностным, иногда даже чрезмерно. Я относился к вере иначе: больше через историю, книги, старые обряды, через вопросы, чем через готовые ответы. Поэтому наши разговоры то и дело сворачивали к богословию, и тогда между нами вспыхивали споры.
Профессор обычно держался сдержанно, но стоило коснуться церковных догматов — в нём что-то каменело. Глаза становились неподвижными, холодными, как будто мысль, ещё минуту назад живая и свободная, упиралась в закрытую дверь.
На границе нас задержали недолго. Таможенники, заприметив лоток северных шанежек, которые я прихватил в дорогу, довольно прозрачно намекнули, что были бы не прочь «откушать тем, что Бог послал». Пришлось пожертвовать частью провизии. Профессор посмотрел на жующего таможенника и покачал головой.
 – Вот так и поверишь в реинкарнацию! – глядя на жующего верзилу, сказал я профессору и поведал о своем предположении относительно его прошлого воплощения. Седой профессор сначала, было, разулыбался, а потом вдруг посерьезнел и впал в задумчивость.
 — Реинкарнация — это у индусов, — сухо заметил он.
 — Не только, — возразил я. — В раннехристианских текстах тоже можно найти следы таких представлений. Даже в Евангелии есть вопрос учеников: кто согрешил — сам человек или родители его, что он родился слепым?
Он нахмурился.
 — Там действительно так сказано?
 — Дословно сейчас не процитирую, но примерно так: И спросили ученики его: — Рабби, почему этот человек родился слепым? Кто согрешил, он сам или его родители? — Нет, это не из-за его греха или греха его родителей — ответил Иисус, — это произошло для того, чтобы на нем были явлены Божьи дела.
Профессор задумался. Было видно, что пытливый ум учёного ещё борется с привычной церковной настороженностью. Потом он отвернулся к окну, и спор сам собой угас. К вечеру он устал. Я предложил заночевать в ближайшей гостинице, и он охотно согласился.
   Тем временем начало смеркаться, дело шло к ночи, и я заметил, что старик явно устал и боролся со сном. Я предложил остановиться в ближайшем отеле, и он сразу же согласился. Гостиница оказалась добротной: придорожный дом с коваными перилами, скамейками и балясинами. Мы сняли номер, решили не ужинать и сразу лечь спать. Я быстро принял душ и рухнул в кровать. Профессор тем временем достал дорожные иконы, аккуратно расставил их в углу и начал молиться. Сначала тихо. Потом всё громче. Он крестился часто, самозабвенно, шептал, потом почти выкрикивал слова молитвы. Я лежал с закрытыми глазами и слушал это монотонное бормотание, пока усталость дороги не провалила меня в крепкий сон.
Проснулся я от яркого света. Рассветный луч резал глаза. Профессор уже был на ногах — или всё ещё был на ногах. Он стоял перед иконами и снова молился— Святослав Вениаминович, — прохрипел я спросонья, — вы что, совсем не ложились?
Он обернулся.
 — Олег, перед дорогой надо помолиться.
 — Я бы сначала умылся.
 — Успеете. Вчера перед сном вы не молились. Сейчас самое время.
Спорить с ним утром, натощак, мне не хотелось. Я встал позади него, стараясь не попадаться на глаза, и терпеливо принял участие в ритуале.
Профессор молился рьяно, почти воинственно. В какой-то момент он стал резко отплёвываться в стороны, как будто отгонял кого-то невидимого.
 — Сгинь! Изыди! — выкрикивал он, размашисто крестясь.
Я стоял позади и чувствовал себя одновременно неловко, смешно и тревожно. Передо мной был не тот остроумный человек, который вчера рассуждал о дороге, медицине и пользе тюлечки, а кто-то иной — сгорбленный, напряжённый, отданный во власть собственного религиозного пыла.
Когда молитва наконец закончилась, я тут же махом рванул в душ, чтобы охолонуться, и, в спешке завершив утренние процедуры, поспешил на разведку в буфет. Буфетчица и горничная встретили меня настороженно. По их лицам я понял: утренние вопли из нашего номера слышала вся гостиница. Пришлось объяснять, что ничего страшного не произошло, что мой спутник — известный врач, человек набожный и молится с большим темпераментом.
И лишь упоминание об авторитете знаменитого светоча науки успокоило их и привело в равновесие. А вскоре явился и сам виновник утреннего переполоха, свежий, подтянутый, с таким видом, будто утреннего изгнания нечистой силы вовсе не было. Он радостно потёр руки в предвкушении желанного завтрака.
 — Ну что, девочки, чем кормить будете?
Буфетчица смутилась.
 — Яичница или омлет. Как пожелаете.
Профессор оживился.
 — Яичницу можно кушать исключительно в виде глазуньи.
Буфетчица растерянно моргнула.
 — Ну… пару яиц на сковородку — вот и глазунья.
 — А вот и нет, — профессор поднял палец. — Настоящую глазунью мало кто умеет готовить. Белок и желток требуют разного подхода. Я вам как врач говорю: яйца можно есть только в двух видах — глазунью или всмятку.
 — А омлет? Вкрутую? В мешочек?
 — Вздор, — отрезал он. — Либо глазунья, либо всмятку. Всё прочее организму во вред.
Он уже сиял, кокетничал, подмигивал, увлекая буфетчицу к кухне:
 — Пойдёмте, покажу. Пользуйтесь случаем, пока я здесь. А тюлечку готовить умеете?
Я остался в зале, едва сдерживая улыбку, а потом переключился на горничную. Чтобы как-то разрядить ситуацию, я начал расспрашивать ее о шедеврах кузнечного дела, украшавших их придорожный отель, которые меня поистине восхитили, а она рассказывала, что знала. Тут из кухни появилась парочка мило воркующих между собой профессора и буфетчицы с тарелками, на которых красовались три желтоглазых яичных блюда.
Через полчаса мы позавтракали образцовыми глазуньями, немного поболтали с милыми дамами о том, о сем, профессор ответил на их вопросы, и вскоре, распрощавшись, мы продолжили наше путешествие.
Алушта встретила нас мягким бархатным вечером. Южное небо раскинулось звездным веером над уютным курортным городом. После дороги всё казалось особенно ясным: воздух, море, огни на набережной, голоса людей.
Три дня конференции пролетели быстро. Профессор выступал, знакомился, спорил, консультировал, наслаждался вниманием коллег. Я занимался переводами, встречами и постепенно входил в курортный ритм.
На обратном пути мне пришло в голову заехать в Севастополь к одному знакомому. Он обрадовался, устроил вечерние посиделки и пригласил местного режиссёра и учёного-изобретателя, который рассказывал о своих приборах, поисках подземных пирамид и прочих крымских тайнах. Дайверы принесли мидии и рыбу, гриль дымил, вечер был тёплый, разговоры лились легко.
Одним словом, вечер удался на славу, что и говорить! Довольные вечеринкой, гости разъехались, а мы с профессором остались за столом у бунгало. Южная ночь стояла тихая, звёздная. Затянув разговор, мы принялись поглощать оставшиеся от застолья печеные мидии. В какой-то момент наша беседа невзначай коснулась темы религии, и постепенно, не ожидая подвоха, мы погрузились в жаркие дебаты.
Сначала говорили спокойно. Потом коснулись старого обряда. Я рассказал, что староверы совершают крестный ход посолонь — по солнцу, по часовой стрелке, слева направо, тогда как в современной церковной практике ходят иначе — обсолонь, против часовой.
Профессор резко поднял голову.
 — Какая разница? — раздражённо спросил он.
 — Для обряда направление важно, — парировал я.
 — Да какая, к чёртовой матери, разница — посолонь, обсолонь! — взорвался он.
 — Ходят себе и ходят. Вечно тебе, Олег, во всём разобраться нужно. Всё знать, всё проверить! Не знать надо, а верить. Ве-рить!
Он почти кричал. Лицо его побледнело, глаза стали теми самыми — неподвижными, оловянными.
Я смотрел на него и молчал. Передо мной сидел человек, который учил Жорика перемешивать творог строго по часовой стрелке, потому что иначе нарушится положительная энергия блюда. Человек, который объяснял буфетчице разницу между белком и желтком. Человек науки, врач, профессор, уверенный, что в мелочах нет мелочей.
Я подождал, пока он закончит, и тихо спросил:
— А как же тюлечка, профессор?