Opus 42

Когда заменили Бродского на Мандельштама,
превратив плотское в штампы,
хуже не стало, стало лишь по-другому.

Второму такому пришествию не сбыться
как не разбиться Икару, крылья которого сломаны.
Скованы реки, сердцА цепями скованы тоже..

Мы были с тобой так похожи, но время решило иначе,
вырвав всё человеческое из тебя, благодаря мне.
Задача теперь другая. Как бы не утонуть в себе.

Тошнит в толпе, в одиночестве тоже, даже хуже.
(саксофон стал близок к трубе)пришло время стужи.
Наставшая осень нас расколола, хотя другая - раньше - свела.

Вкус свежей пищи такой, будто она сгнилА -
Так ощущается всё, когда путь - остановка в пустыне.
Святыней стало тело, а не душа.

Бесконечно собой хороша Пандора, Еве подобная.
Не сдержавшись оставила в пифосе надежду
(может для Диогена?)

За каждым углом геенна.
Жёлтые гроздья на берёзе, как виноград на лОзе,
тоже пьянят, но меланхолией.

Состояние кататонии теперь константа.
Даже с секстантом не найду путеводную и,
меж людей хожу, будто среди распятых плотников.

Контрапункт в секунду или септиму, кажется глупым,
но будто единственно возможным.
Осторожно смотрю в глазам прохожим, не влюбиться бы.

Дымы окружают или туманы?
Романы не читаются и точно не пишутся.
Слышится вдали песнь Гамаюна.

Тишина превращается в дюны
тягучие. Облака мироточат пеплом -
зачат в душе пожар, но без пламени.

Жизнь будто на экзамене:
должны быть ответы, но вокруг лишь молчание.

Общаясь, будто с пустотой,
кажется, что некоторым легче получить оргазм от дефекации,
нежели от любви.

Мой визави в зеркале, как и у многих.
Преодоление всевозможных логик,
Будто стало самой сутью метамодерновой йоги.


Кажется, за тысячелетия, мы не научились видеть уродского,
и ничего не меняется, даже если
Променяем Мандельштама на Бродского..