Вышиванка

  Неприметная артель художественной вышивки в Бисквитном переулке возникла ещё до Второй мировой. Позже она расширится и станет мануфактурой. В начале 70-х, после Новочеркасского расстрела демонстрации, одесские функционеры присвоят фабрике имя коммунистки Жанны Лябурб, выказав преданность режиму. На прилавках пусто: трёхлитровые банки с берёзовым соком, брикеты киселя и грузинского чая, которыми сыт не будешь. Сосед Толик возит в трюмах сухогруза ракеты на Кубу под видом зерна.
  В это славное время я появился на свет. Мать, имея московский диплом бухгалтера, устроилась вышивальщицей-надомницей в Бисквитный переулок - убивать своё зрение за сущие гроши.
Я не помню, когда она отдыхала. Разноцветные мотки ниток мулине, бесконечные запчасти на вышиванки, которые потом уходили за валюту в Канаду и Японию, исколотые пальцы и заплаканные глаза. Денег едва хватало свести концы с концами. От недостатка кальция я ковырял побелку на стене и тянул в рот. Странно, как я вообще не сдох, а помогал матери пришивать номера на готовый крой. Навсегда запомнил этот номер - "60". Как клеймо узника концлагеря. Я утюжил будущие вышиванки, делал помпоны со скрученными верёвками для богатых иностранцев по ту сторону океана и мечтал на ракете улететь к херам из этой проклятой страны. Наверное, поэтому я был завсегдатаем планетария - портала в потусторонний чарующий мир совершенства и гармонии.  Мать отпахала на фабрике 25 лет, нажив гастрит и сколиоз. После развала совка, на пике незалежности, когда по Пушкинской вовсю ходили с факелами и портретами Бандеры свидомые представители homo sapiens, мать сломала шейку бедра. Как тут не вспомнить одного еврея: "Никогда не бывает так плохо, чтобы потом не стало ещё хуже". В больнице водников ей сделали рентген за несусветные деньги и пригласили меня в ординаторскую. Приветливый главврач спросил, есть ли у меня девяносто тысяч гривен на операцию. "На нет суда нет. Тогда забирайте её, она нам тут не нужна", - продолжил эскулап, открывая дверь кабинета. Позже я узнал, что мать имела право на бесплатную операцию как ребёнок войны, но не с её еврейским счастьем. Два года ухода за лежачей были чистилищем. Бригады скорой отказывались ехать по адресу. Я выходил ночью, смотрел на небо и думал: "За что?" После смерти матери я выгреб всё, что хоть как-то напоминало о смутном времени: фотографии, открытки, буклеты - и вынес на помойку.
 Апрельское солнце куталось в тучи. Калитку ограды предусмотрительно сняли бомжи, посчитав, что покойнику она ни к чему. "Их ничего не изменит,- мелькнула мысль,- нужно сваливать, пока не захлопнулась мышеловка". Закопав урну с настрадавшимся прахом под крестом отца я покинул этот ненавистный гадюшник.