Полуденная вода

Во вторник, в самый полдень, когда в нашем городке полагалось торговаться на рынке, луна вышла на небо раньше солнца. Она стояла над рынком круглая и бледная, как блюдо, с которого поели все ангелы и ничего не оставили людям. И в ту же минуту вся вода в городе — в реке, в колодцах, в самоварах и в стакане, что стоял перед нашим раввином, — стала чёрной, как брови невесты под венцом.
Женщины кричали, что в воде скверна. Лавочники говорили: это к дождю. Раввин сказал: это к покаянию. А помощник цирюльника Лейб, что прислуживал при микве и был молод, как первая ошибка, заглянул в чёрную воду купальни — и увидел в ней не своё лицо, а коридор.
Цирюльник любил повторять: окунись, таков закон, и выйди сухим. Лейб же в тот час понял: Бог глубже воды, и кто окунётся в Него, тот уже не выйдет сухим.
Вечером он взял маленькую лампу, что не столько светила, сколько делала темноту видимой, и вошёл в коридор. Коридор был так низок, что войти в него можно было только на коленях, словно вползая в чужую молитву. У входа стояли две колонны: одна — красная, как утро, другая — тёмная, как вчерашний день. Красная — восхождение духа, тёмная — его плен, а между ними проходят лишь те, кто решился идти до конца.
Едва он пополз вглубь, голос — его собственный голос, но казавшийся чужим — произнёс из темноты: «Здесь сходят с ума те, кто жаден до власти и знания». Эхо повторило это семь раз; седьмой раз голос запоздал, как запаздывает раскаяние.
Коридор спускался всё круче и оборвался колодцем; вниз, в чёрное нутро, уходила железная лестница. Лейб посветил: дна не было видно. На чёрной воде колодца качалась лодка, и в ней сидели двое кормчих: один — головой назад, другой — лицом вперёд. Лейб не сел в лодку: его путь был не по воде, а над водой. Слева, в стене, темнела ниша, а в ней — ступени, уходящие винтом вверх. Путь вверх начинается внизу; кто вознёсся, тот будет низведён, и двери отворятся ему уже здесь. Так сказало эхо, которое отныне шло на один вопрос впереди Лейба и отвечало раньше, чем он успевал спросить.
За бронзовой решёткой открылась галерея. Между каменными женщинами, державшими в поднятых руках хрустальные лампы, сияли на стенах два ряда знаков — двадцать два, и под каждым буква и число. «Первая буква, — сказало эхо голосом Лейба, — означает в мире Божьем: Сущность, из которой всё исходит; в мире разума: единицу, мать чисел; в мире, где моют полы: человека, что поднимается из круга в круг, как вода поднимается паром. Каждая буква звучит сразу в трёх мирах: в мире Божьем, в мире разума и в мире, где моют полы. Тронь одну струну — и отзовутся далёкие. Человек — лютня, по которой бродит палец Невидимого». И правда: где-то за стеной, как за водой, старьёвщик с речного плота перебирал струны, и каждый звук отзывался в Лейбе содроганием, словно перебирали его самого.
У последней решётки сидела женщина из бронзы; на коленях у неё лежала закрытая книга, лицо её было закрыто, а внизу было выбито: никто из рождённых не сдвинул мой покров.
Но упорнее всех знаков глядел десятый: колесо, подвешенное на оси между двух колонн. С одной стороны на него взбирался светлый гений, прекрасный, как чистая мысль; с другой — тёмный летел вниз головой; наверху сидел загадчик с мечом и молчал. Эхо сказало: «Запомни корону над последней буквой: воля, что сольётся с Высшей волей, ещё при жизни получает власть над вещами. Но горе колдуну, что покорит десять тысяч миров и не покорит себя: он останется лишь собой, и это — его наказание. И если охватит тебя мрак — выходи в свет сердечного покоя».
Дальше был грот. Мягкое ложе, бронзовая лампа, спускавшаяся с высоты, музыка — не то звучали струны, не то вздохи, не то чьё-то горячее дыхание у самого уха. И женщина. Смуглая, как ночь перед рассветом; в руке — чаша, увитая розами. Лейб узнал её: дочь аптекаря, что торговала на рынке чёрной редькой и молчала, как молчат те, кто знает цену словам. «Пей, — сказала она. — Выпей — и забудешь дорогу. Или не пей — и забудешь всё, кроме дороги». Лейб поднёс чашу к губам — и вылил её на порог. Вино побежало по камню, и каждый ручеёк был красен, как первая мысль о грехе. Женщина улыбнулась — так улыбаются учителя, когда ученик ошибается правильно, — исчезла, а на ложе осталась чёрная  роза.
В городке Лейба сочли безумным. Одни говорили: его место в доме поэтов. Другие: в доме святых. Лейб испугался и того и другого, надел дурацкий колпак, и только это его спасло: безумием, как плащом, он укрылся от тех, кто хотел присвоить его рассудок.
А потом он начал поститься и плясать. Три дня и три ночи, не вкушая ни хлеба, ни воды, он кружил вокруг рыночной ивы, привязанный к ней верёвкой от колодезного ведра — один конец к дереву, другой к сердцу, — и свистел в свистульку, вырезанную из суповой кости, и звук был жалобен и пронзителен, как просьба, а губы его шептали беззвучно: не я живу — Он живёт во мне. В те дни по городу ходил слух, что мир кончается, что мёртвые встанут и река потечёт вспять; люди плясали о конце. Лейб плясал о начале. Он кружился и стоял; стоял — и мир кружился: движение относительно, и неподвижно одно лишь То, что смотрит. Лекари говорят, у сердца две комнаты: в одной кровь, в другой дыхание. Лейб знал третью, потайную, где живёт Тот, Кто дышит нами.
В третий полдень верёвка натянулась, как струна. Луна наклонилась. Лейб забыл своё имя и откуда он родом; и услышал — не ушами, а третьей комнатой сердца: «Слушай. Я — это ты». Дочь аптекаря вышла из толпы и бросила ему в сердце чёрную розу — знак разлуки, которую он уже забыл. И в тот час все самовары города, все колодцы и все глаза выпустили пар, и пар молился; вся Вселенная молилась вместе с тем, кто остался один.

Тиха, но вечно неизменна,
без меры и числа,
любовь проходит по Вселенной,
как свет сквозь твердь стекла.

Её вовек не гасит горе
Её не старят дни —
Она горит зарей над полем,
Сияя искони.

Кто сердце для любви откроет,
не одинок ни дня:
Весь мир ему — жилье родное,
вся тварь ему — родня.

А потом вода в городе снова стала прозрачной. Луна, удовлетворённая, вернулась в ночь, где ей и полагалось быть. Лейб остался при микве: он по-прежнему носил воду, и вода по-прежнему носила его. А когда его спрашивали, что он видел в коридоре, он отвечал: «Себя. Только себя. И этого хватило».