Сияй, моя маленькая бабочка

Я шла своими дорогами — теми, что никогда не приводят домой, — и несла на себе все свои уроки, как невидимые шрамы, как украшения, которые больно надевать, но ещё больнее снять.

В моём сердце жили бабочки.

Не те, что садятся на ладонь.

Мои рождались из темноты, бились крыльями о рёбра, царапали изнутри, оставляя после себя золотую пыль и странное ощущение, будто нежность — это просто другое имя для раны.

В моей голове всё ещё звучала музыка — глухая, медленная, почти мёртвая, словно старый постпанк доносился из клуба, которого больше нет, из города, где давно погасли окна.

И среди этого шума была любовь.

Не светлая.

Нет.

Такая любовь не освещает путь — она идёт рядом в темноте, касается тебя холодными пальцами и шепчет, что иногда прекраснее всего именно то, что невозможно спасти.

Когда день угасает, покой становится тенью.

Я ложусь рядом с ней.

Она ложится во мне.

И мы обе молчим.

Но где-то за чёрными деревьями ещё остаётся свет — слишком яркий, почти болезненный, такой красивый, что от него хочется закрыть глаза.

Поэтому сияй.

Сияй, моя маленькая бабочка.

Не потому, что тебя ждёт спасение.

Не потому, что небо обещало быть добрым.

Взлетай просто потому, что у тебя есть крылья.

Даже если они дрожат.

Даже если под ними — только ночь.

Поднимись над собственной болью, над тем, что однажды сломало тебя и научило называть пустоту покоем.

И танцуй.

Там, где золото неба смешивается с чёрным.

Там, где красота похожа на медленную смерть, а смерть вдруг оказывается последним доказательством того, что ты ещё жива.

Лети.

Пусть крылья дрожат.

Пусть дрожь станет твоей музыкой.

И если в этом мёртвом небе останется хотя бы одна маленькая, почти невозможная вспышка света —

пусть это будешь ты.