Лестница

- Давай повеселей! – говаривал Палыч самому себе, когда бежал по лестнице вверх, и «не торопись!», когда спускался. Лестниц было много на его пути, разных: обыкновенных и чудных.

Он чётко представлял себе, что такое у лестницы «косоур», а что - «тетива». Что бывают лестницы маршевые с лестничной площадкой и с забежными ступенями. А бывают и спиральные, винтовые (в замковых башнях закручиваются по часовой стрелке на подъём, чтобы нападающему было неудобно наносить удары правой рукой). Какие бы они ни были, лестницы придуманы были человеком не для всех. Для избранных. Тех, кто умеет ими пользоваться. Правильно переставлять ноги по ступеням и при этом сохранять равновесие. Не каждому это дано, поверьте…

Ребёнку тяжело ходить по лестнице из-за небольшого роста, старому – из немощи. Взрослому, здоровому человеку – из чувства самосохранения или из-за лени. Последним проще обойти подъём на высоту, потому что движение вверх требует дополнительных усилий, а движение вниз – опасно из-за возможного падения, которое становится неизбежным в результате малейшей ошибки в координации при перестановке ног.

По большому счёту – лестницы были придуманы человеком для сокращения пути по вертикали, для увеличения скорости достижения цели. А стали на самом деле средством увечья, препятствием для непосвящённых, способом искусственного отбора у людей.

Мало найдётся таких, кто не падал с лестницы ни разу в жизни, не спотыкался о ступеньку и не повторял своих ошибок вновь и вновь, забывая об опасности в самый неподходящий момент.

Существует даже болезнь, климакофобия, боязнь ступить на лестницу. И этих несчастных вылечить трудно, невозможно им доказать, что именно они заблуждаются и что риск пользования лестницей в два раза меньше, чем гибель в авиакатастрофе, а он, как известно, самый низкий среди транспортных трагедий.

Но самолётом управляет пилот, а тут, получается, что климакофоб не доверяет собственной голове. Или собственная голова не доверяет сомневающемуся в себе человеку? Себя бережёт. И кто кем правит, одному Богу известно!

У него (или у них, у Богов) своих лестниц видимо-невидимо: лестница Якова, мирадж Мухаммеда, лестница Шакьямуни, верёвочная «му» у тибетцев, радуга у индейцев – лестницы как связь земного и небесного, снисхождение по ним Богов и восхождение к Богам людей, переход на разные уровни духовности и бытия. Чего только нет!

Хотя и это человек выдумал, чтобы оправдать собственное изобретение…

Борьба с гравитацией продолжается: появляются лифты, эскалаторы, космические корабли и метро. Прибавляется и людей, и больных среди них всё больше. И лечение у них особенное…

***

Как-то, стылой осенью, октябрьским вечером с ветром и ледяным дождём, совершив ежесменный обход участка, Палыч, мокрый и злой, вернулся к родной многоэтажке и нажал кнопку вызова лифта. Лифт щелкнул, двинулся было, но встал. Двери не открылись. Хорошо ещё, что Пал Палыч не успел в лифт зайти.

Подниматься по лестнице на четырнадцатый этаж не хотелось. Палыч дозвонился до диспетчера, сделал заявку и вышел по лестнице через пожарный выход на общий балкон покурить. Лил дождь. Мастера лифтового оборудования должны были прибыть через час. Подниматься выше пешком ему не хотелось, боль в колене предупредительно притормозила его на площадке.

Палычу вступило что-то в сустав при подъёме: то ли ногу не так повернул, то ли устала уже та нога, прошагав по городу в такую стынь километров десять.

 Прочитав над дверью второго этажа «оставь надежду всяк, сюда входящий», сделанную маркером на такой высоте, что дворнику-таджику не дотянуться без стремянки, чтобы надпись замазать, он, переведя дыхание на площадке, подумал: «Грамотей нашёлся! Ну, спасибо, что не матом написал!» и стал форсировать третий лестничный марш.

На третьем этаже тем же почерком, на той же высоте было написано: «не верь глазам своим, ты ещё на земле», и Палыч, порывшись в памяти, таких строк у Данте не нашёл, но обнаружил под дверью собачье дерьмо. «Ну, да… Это же Цербер. Охраняет третий круг Ада: чревоугодников…»

Колено ныло ещё терпимо, но он решил всё-таки выйти наружу, чтобы отдохнуть. На общем балконе стояла забытая кем-то табуретка, рядом – набитая окурками с ободками розовой помады вокруг жёлтых фильтров жестяная банка из-под кукурузы «Бондюэль».  «Ну, что ж, кстати…» - Палыч присел и задумался, как это он два круга уже проскочил.

«Первый, лимб, с некрещёнными и младенцами, ещё понятно. Но второй со сладострастниками, с Миносом, как же он пропустил?.. А-а… Вот же, бл… Этот настенный писатель знает, что мне там делать нечего уже!.. Так-так… И, получается, начал с обжорства…»

Присев и закурив, Палыч сквозь морось дождя различил светящуюся надпись над магазином «Магнит». Вспомнил, что жена просила его купить хлеба, батон с отрубями.

Опять батон! А надо же худеть, наконец… Вот уж и ноги не выдерживают своё пузо носить по улицам… Надо бы на капусту перейти или на свёклу… Центнер на себе таскать каждый день по десять километров ни одно колено не выдержит в семьдесят лет… Это с одной стороны… А с другой – пенсии не хватает, работать надо, ходить по городу, по лестницам этим лазить, по чердакам, по подвалам… Откуда дешёвые калории брать?.. Нет, жена права… Только батон с отрубями и вписывается в этот расклад… А вот курить надо бросать…»

Палыч выбил недокуренный табак из трубки в жестяную баночку и заковылял выше.
Над четвёртой дверью красовалось: «глаза шире брюха».

Ну, это про алчность. Вот уж здесь для Палыча дверь должна быть закрыта, и звероподобный Плутос пусть сам занимается охраной своих грешников, где скупцы и расточители катят камни навстречу друг другу и, сталкиваясь, мордуются до крови.
Открыв дверь, он быстро прошёл через проходной балкон дальше.

Пал Палыч всегда чурался больших денег. И был прав. Как только ими соблазнялся кто-то из его окружения, тут же от них начинало припахивать предательством или кровью. Жить и просыпаться с ощущением грязи на душе ему было бы противно. Наверно… Палыч, сам подсчитывавший в карманах каждый рубль, смотря на состоятельных знакомых, грязь нутром чуял и жизни их не завидовал. Хотя от повышения оклада в УК, на самом деле, вряд ли бы отказался.

- «Гора так мудро сложена, что поначалу подниматься трудно; чем дальше вверх, тем мягче крутизна», - процитировал вслух Данте Палыч, прочитав эту надпись над дверью пятого этажа. Дёрнул за ручку. Дверь оказалась запертой изнутри.
 
«Ну, конечно, к гневу и унынию его не пустят! Рано ещё отчаиваться. Пока ещё только одно колено болит. А так, если подумать, то старость у него удалась. Вот уж под семьдесят, а с работы ещё не гонят. Денег на прожитьё и лекарства пока хватает. Дети, внуки давно устроились жить по своим интересам подальше, не докучают, на достаток не жалуются. Жена любит, заботится… Чего ещё старику надо?.. Остаётся лишнего не спать, двигаться, мыслить, тренировать память и конечности, чтобы проскочить между Альцгеймером и Паркинсоном…»

На шестом этаже дверь была распахнута настежь. К еретикам вход был открыт. Надпись над дверью гласила:

«Тут погребен со школою разврата тот Эпикур, который мир учил, что дух погибнет с телом без возврата».

Пал Палыч улыбнулся. Это точно про него и марксистко-ленинскую философию. Та тоже обещала построить коммунизм в отдельно взятой стране при его жизни, но враги помешали. Изобрести бессмертие и улететь на другую планету тоже не дали враги. А когда начали разворачиваться назад, в православие, оказалось, что половина страны – эпикурейцы.

«Пока мы существуем, нет смерти; когда смерть есть, нет нас», а потому можно всё, пока живой. И понеслась коза по кочкам!

Пал Палыч точно знал, что найдёт на этом балконе банки из-под пива и энергетиков, пустые упаковки из-под чипсов с использованными презервативами внутри и обязательно пару одноразовых шприцев. Остальной мусор отличался только количеством и возрастом последователей Эпикура. Обычно подростки на самом деле подрастали и исчезали с этажей во взрослую жизнь, передавая свой подъездный опыт следующему поколению хулиганов и варваров, но в последнее время возрастной потолок у них сдвинулся годам к тридцати, и потому на проходных балконах можно было найти пустые четвертинки из-под коньяка или шампанского, а то и дорогие упаковки от сигар и даже баночки с этикетками чёрной икры.

Палычу было ясно, что такое не приносится в подъезд на лестницу из дома или с помойки (как у бомжей), а крадется в супермаркетах и, надо полагать, с успехом: даже детям с деньгами там такого не продадут, а у кого хватает денег на икру – тем проще сходить в кафе или ресторан, благо туда всех пускают.

Потому, задержавшись у шестой двери на пару минут и отдохнув, он двинул ноги к седьмому. Флегетону, кругу насильников, самоубийц и богохульников.

«Ох, уж эти сериалы про маньяков! Эти чёртовы компьютерные игрушки с бесконечными убийствами! Эта скотская порнуха в интернете!» - крутилось в голове Палыча, когда он глядел на разрисованные стены подъезда выше седьмого этажа. А над дверью открытым издевательским текстом начерчено: «иди и смотри».

- На что смотреть, прости меня Господи?

Дай волю Пал Палычу, он бы всех киношников с телевизионщиками загнал во Флегетон.

Стены тут были расписаны самодеятельными художниками не гарпиями и кентаврами, не минотаврами и реками кипящей крови, а примитивным матом и подобиями фаллосов и наружных женских половых органов. Лиц прорисовано не было. Были имена, фамилии, телефоны, номера квартир адресатов. Причём эти содомиты не только объяснялись друг другу в плотской любви таким образом, а выражали своё отношение к миру, к людям, кипя ненавистью и хамским презрением ко всему, кроме себя.
Чем выше, тем гуще варварские письмена заполоняли вертикальные поверхности, стекая и на ступени, и на перила. Всё чаще попадались чёрные свастики и алые звёзды, кривые кресты и трезубцы.

К девятому этажу Пал Палыч так устал от увиденного, что присел на ступеньку и стал растирать колено руками.

«Да ладно тебе, - успокаивал он сам себя. – И ты вырезал ножичком на парте имя девочки, которая тебе нравилась больше всех. Кто через это не проходил?.. И титьки рисовал на промокашке… И в войнушку играл с деревянным автоматом… «Зарница» игра называлась. Причём не дворовая, а организованная районо. Матери из старых простыней сыновьям маскхалаты шили, а отцы по гаражам искали сороковую доску пошире, чтобы выпилить из неё АК-47. Зачем?! А затем, чтобы потом ползти по заснеженному полю в этом халате и в валенках, потея от стараний, и отнять в драке знамя у какого-нибудь Вовки из 6-го «Б» класса… И орать так, что горло потом болит два дня. И оказывается, что ангина. А к тебе приходят твои боевые товарищи и вспоминают, как «мы им дали», и сами съедают яблоки, которые тебе принесли, потому что тебе эти яблоки в больное горло не лезут…»

«Просто, Палыч, - говорил он самому себе, - время пришло другое. А детство понятие растяжимое: оно и по вертикали, и по горизонтали изменяется. Но никого не минует. У каждого поколения оно своё. И каждое поколение хочет хоть на чём-то память о себе оставить. Эти оставляют на стенах. Такая жизнь…»

С десятого на двенадцатый он поднимался, глядя только на ступени.

По Данте – приближался к Чистилищу.

«А на вершине горы Чистилища течёт Лета», - вспомнилось ему, когда он услышал звуки падающих капель выше. Звуки становились всё громче. И, забыв о больном колене, он прибавил, насколько мог, ходу к этому звуку, миновав дверь выхода на свой, четырнадцатый, предпоследний этаж…

Стальная дверь на крышу многоэтажки была распахнута настежь, дождь хлестал в открытый проём техэтажа, заливая площадку с лифтовой шахтой. Навесной замок от стальной двери висел на выломанной проушине.

Закрыть одному и подпереть тяжёлое полотно двери было нечем. Тогда Палыч выбрался на крышу, чтобы отыскать там какую-нибудь подпорку, может быть, доску или кусок проволоки, а обнаружил подростка, стоящего у самого парапета крыши и снимающего на телефон с высоты разбушевавшуюся октябрьскую стихию.

Парень был мокр, капюшон на его худи прилип к козырьку бейсболки, поэтому он не сразу заметил подошедшего со спины Палыча.

Оттолкнув парня от края, Палыч выругался и показал ему пальцем на выход к сломанной двери.

- Быстро! Пошёл! – повторил Палыч приказ ещё громче.

Подталкиваемый в спину парень неохотно поковылял к двери, чуть оглядываясь, будто проверяя, стоит ли сопротивляться старику. Но, видно, прихрамывающий Палыч его успокоил. Большой опасности дед из себя не представлял.

Подняв у громоотвода кусок проволоки, Палыч поторопился запихнуть парня в открытый проём на лестничную площадку и примотать дверь изнутри за ручку к остатку проушины, не выломанной из стальной коробки.

Теперь дождь только зря колотил по железу.

Парень всё это время стоял в стороне и копался в своём телефоне, не думая никуда уходить. Был он высок, худ, продолговатое его лицо с тонким горбатым носом, широкими скулами и выпирающим вперёд подбородком показалось Палычу знакомым. Капюшон мокрого оранжевого худи добавил ему сходства с молодым Алигьери, изображаемом в красном колпаке по моде тринадцатого века. Казалось, что сырая одежда и ненастье его нисколько не беспокоят.

- Чего ждёшь? Спускайся, - вежливо предложил Палыч.

- Так лифт не работает, - спокойно ответил парень. – Включат, и спущусь.

- Тебя как зовут?

- Даня.

- На крышу больше не полезешь, Даня?

Парень в ответ неопределённо пожал плечами:

- Сейчас фотки посмотрю. Может, уже и хватит.

- Для чего – хватит?!

- Для поста.

- Чтобы дроны на нас направить?!

Парень усмехнулся, но манипуляции с телефоном не прекратил.

- Нет, дедушка. Я к вашей войне никакого отношения не имею. Я фотодизайнер. Заставки на экраны, рекламы, обои… Понимаешь?

- И что же ты снимал?

- Дождь в городе. Из Китая новая коллекция зонтиков пришла. Попросили помочь продать. Картинка им свежая нужна.

- Точно?! – допытывался Палыч. – Покажи!

Даня охотно показал ему свой телефон, где на хмуром дождливом фоне красовалась розовощёкая китаянка с разноцветным зонтиком на жёлтой палочке.

- А девку где снял?

- Ха! Девку ИИ слепил!

- А дождь твой ИИ не мог слепить?

- Такое нарисовать ни у него, ни у меня ума не хватит. Это, дедушка, стихия! Она не повторяется. И красок на себя не жалеет. Тут надо поймать момент, когда она раскроется и покажет себя во всей полноте. Помните, у Данте в «Чистилище»:
 
«Поистине безумные слова —
что постижима разумом стихия
Единого в трёх лицах естества!

О род людской, с тебя довольно quia;
Будь всё открыто для очей твоих,
то не должна бы и рождать Мария».

- Ты не ругайся! Тебе не идёт… - вдруг смягчился Палыч, о чём-то догадавшись, и тут же поморщился от боли. Колено дало о себе знать. – Ты, значит, художник… А вот это тебе как? – и он показал на стены. – Нравится?

- Ах, граффити? Ну, эти ребята уже давно не в теме… И потом – коллективное творчество ни к чему приличному у нас никогда не приводило. Что Днепрогэс, что БАМ, что парады на Красной площади - бестолковой энергии много, а смысла и пользы от физических упражнений и тяжёлой работы – капля… Скоро ИИ их заменит. А вот настоящих художников и природу навряд ли… У вас, что, дедушка, нога болит? Давайте я вас домой провожу… Вы же в этом подъезде живёте?

- На четырнадцатом…

- Так это совсем рядом! Идите отдыхать…

Даня взял Палыча за плечи и направил к лестничной клетке.

Он проводил его до самой двери квартиры и сдал жене с рук на руки. Та начала приглашать Даню в гости немного просушиться и выпить чаю, но он отказался. Сослался на то, что надо завершить работу и пообещал закрыть за собой дверь на чердак.

Когда Палыч уже лежал на диване с натёртым мазью коленом, обёрнутым в махровое полотенце, он услышал, как за стеной щелкнул и двинулся лифт.

Он посмотрел на часы. Лифтеры не обманули, пустили подъёмник вовремя, и часа не прошло. Тогда Палыч спросил у жены:

- А ты не заметила, на кого этот парень, Даня, сильно похож?

- Нет. Он в капюшоне был. А что?

- Да так, показалось…

И подумал о том, что надо бы сказать, чтобы у замка проушину завтра на место приварили и закрыли дверь, а то опять лифтовую шахту при дожде зальёт quia… Да и дети любопытные могут на крышу залезть. Не дай Бог, упадут, земной жизни не пройдя и половины…