Термы. часть пятая

Коринф, 25 лет назад.

     Александр родился свободным человеком. Его отец, Николас, был рыбаком, мать — Элени — торговала на рынке зеленью и травами. У них был небольшой домик у моря, лодка с синим парусом, и два сына — Александр и его младший брат Филипп, который вечно смеялся и убегал от уроков.

      Александр с детства умел делать всё: чинить сети, грести, торговаться на рынке, лечить раны травами, которые собирала мать. А ещё — читать по-гречески. Отец выучил его сам, по старым свиткам, которые нашёл на свалке у храма. Александр любил сидеть на камнях у моря и читать вслух, пока волны шумели в такт стихам Гомера.

      Филипп — тот был другим: ветреным, весёлым, беспечным. Он не хотел учиться, зато знал всех рыбаков в порту и мог уговорить кого угодно на что угодно.

— Я буду торговцем! — кричал он, убегая к причалу. — Я куплю корабль и поплыву в Египет! А ты, Александр, оставайся с рыбой, старый ворчун.

   Александр смеялся и кидал в него огрызком яблока.

     Их детство было счастливым. . По-настоящему счастливым. Солнце, море, крики чаек, запах жареной рыбы и оливок, мамин смех, когда отец возвращался с уловом и целовал его в щёку.


Ночь, когда всё рухнуло

Александру было пятнадцать лет. Филиппу — тринадцать.

      В ту ночь на Коринф напали пираты. Не римские, не греческие — иллирийцы, с чёрными кораблями и кривыми мечами. Они вошли в бухту на рассвете, когда рыбаки были в море, а женщины и дети — в домах.

      Александр услышал крик матери. Он вскочил, схватил отцовский нож, но было поздно. Дом уже был окружён. Пираты ворвались, вытащили его за волосы, швырнули на землю. Мать кричала, её хватали, отец прибежал с причала, но его сбили с ног ударом весла.

      Александра и Филиппа связали, заткнули рты кляпами и потащили к кораблю. Он видел, как отец бился в руках пиратов, как мать упала на колени, умоляя отпустить детей.

— Возьмите меня! Возьмите меня вместо них! — кричала она.

      Но пираты не слушали. Они схватили мальчиков, как тюки с товаром, и уволокли на чёрный корабль.

       Последнее, что Александр видел, — как мать стоит на коленях в песке, а отец с разбитым лицом пытается подняться. Солнце уже взошло, и оно было красным, как кровь. Корабль отчалил, а Коринф становился всё меньше — его дом, его море, его детство.

Александра же привезли в Рим. Он был сильным, здоровым, уже с руками, приученными к работе. Его купил Марк — тот самый хозяин из Сульмона, — и определил в термы, потому что у Александра были крепкие, умелые пальцы и он разбирался в травах. Там, в кальдарии, он и провёл двадцать лет.




Двадцать лет молчания

Александр не забыл, кем  он был. Он не стал рабом по духу.

      Каждую ночь он рисовал в голове карту Коринфа — свой дом, причал, оливковое дерево у калитки, где он прятал игрушки Филиппа. Он шептал материнские стихи, когда втирал масло в спины римлян. Он заучивал лица, надеясь однажды встретить брата на улице.

     Он писал письма. Тысячи писем. Их никто не видел, он прятал их под соломой. Все на греческом, все на глиняных черепках или обрывках папируса:

     «Мама, я жив. Я помню, как ты пекла хлеб. Я помню твой голос. Я вернусь. Когда-нибудь я вернусь».

     «Филипп, если ты жив, знай: я ищу тебя. Где бы ты ни был, я ищу. Ты — моя кровь. Ты — часть моего дома».

      А потом, через двадцать лет, он увидел Валерию. И понял, что не просто выживал всё это время. Он ждал. Ждал её — ту, которая вернёт ему свободу.




Как жила Валерия. Дочь легионера

Рим, 30 лет назад.

Валерия родилась в семье легионера Марка Валерия Мессалы и его жены Ливии, которая была дочерью небогатого, но уважаемого римского всадника. Семья жила в небольшом доме на склоне Эсквилинского холма, с маленьким садиком, где росли розы, мята и лаванда — её отец любил порядок и красоту, несмотря на суровую военную службу.

Валерия была единственной дочерью. И единственным ребёнком.

— Ты — моя маленькая орлица, — говорил отец, подбрасывая её в воздух. — Ты будешь сильной, как легион, и мудрой, как наша мать.

Она росла в ласке и строгости одновременно. Отец учил её не плакать при боли, стоять прямо, когда ветер дует в лицо, и всегда смотреть в глаза собеседнику. Мать учила её плести венки, различать травы, запоминать песни и читать по-римски — не только бытовые тексты, но и поэзию.

— Женщина должна уметь читать, — говорила мать. — Потому что книги — это свобода внутри дома, даже если за стенами тебя кто-то держит.

Валерия помнила тёплые вечера, когда отец возвращался с военных походов и сидел у очага, рассказывая ей о Германии, о реках, где вода белая, как молоко, о лесах, где деревья выше римских храмов. Он всегда привозил ей подарки — янтарную бусину, маленький нож, кусок меха или бронзовый браслет с синим камнем.

— Это лазурит, — сказал он, надевая браслет на её руку. — С ним ты будешь видеть сны, которые помогут тебе найти свою судьбу.

Она носила его с двенадцати лет.






       Когда Валерии исполнилось шестнадцать, её отец получил новое назначение — отправиться в далёкую провинцию Британия, где римляне вели тяжёлую войну. Он улыбнулся, обнял её на прощание и сказал:

— Я вернусь через год. Ты выйдешь замуж за хорошего человека, и я поведу тебя к алтарю. Жди меня, орлица.

Она ждала.

      Прошёл год. Пришло письмо — он выжил, но был ранен, его отправляют в Рим долечиваться. Валерия и мать готовили дом, пекли хлеб, ставили новую амфору с вином. Они ждали его со дня на день.

       Он умер в дороге. От лихорадки, которая началась после ранения. Тело его так и не нашли — оно осталось где-то в галльских лесах, под чужим небом.

       Мать Ливия не пережила потерю. Она заболела в тот день, когда пришла весть, и угасала понемногу, как лампада, в которой кончается масло. Она не плакала при дочери. Но по ночам Валерия слышала, как мать шепчет отцовское имя и просит у богов: «Возьми меня к нему».

Через полгода мать умерла.

     Валерии было семнадцать. Она осталась одна в доме на Эсквилине, с цветущим садиком и памятью, которая горела в груди как огонь.


Молодая наследница

Она была красива, умна и имела небольшое наследство — достаточно, чтобы не голодать, но недостаточно, чтобы привлекать выгодных женихов. Однако находились те, кто хотел взять её в жёны. Несколько вдовцов, один тучный торговец, сын сенатора с кривым носом. Все они говорили о деньгах, о доме, о связях.

Никто не говорил о любви.

Валерия отказала им всем.

— Я выйду замуж только за того, кого полюблю, — говорила она, и в её голосе звучал отцовский тон. — Я не для торговли.

     Она жила одна, с редкой помощью старой няньки Летиции, которая работала у них ещё при родителях. Летиция ворчала, что «такая молодая дама должна найти хорошего человека», но втайне гордилась её стойкостью.

— Ты — как твой отец, — сказала она однажды. — Упрямая, как камень. Но любовь не ждёт, дитя. Она или придёт, или нет. Ты не сможешь её выбрать, если она не выберет тебя.

        Валерия не знала, что это пророчество сбудется через несколько лет, в душном кальдарии римских терм, когда она увидит глаза раба, стоящего на коленях у мраморной чаши.



Сны о незнакомце

С восемнадцати лет Валерию начали мучить странные сны.

Не каждую ночь, но часто. Она видела воду — большой тёплый бассейн, пар, поднимающийся к потолку, и мужчину на коленях. Он был не римлянином — смуглый, с тёмными волосами и сильными, грубыми руками, которые держали бронзовый стригиль. Он не смотрел на неё, но его плечи дрожали, будто он плакал.

Она просыпалась с ощущением, что знала его тысячу лет. Она не видела его лица, но чувствовала его дыхание, слышала его голос, когда он шептал:

«Я жду тебя. Я не знаю твоего имени, но я жду».

Она рассказывала эти сны Летиции, и старуха крестилась.

— Дитя, это знак, — говорила Летиция. — Может быть, боги готовят тебе встречу. А может, ты просто устала. Иди к храму Весты, зажги свечу. Пусть боги скажут.

Валерия ходила. Зажигала. Ждала.

    И однажды — в тот самый день, когда она пришла в термы с подругой и обронила браслет — сон стал явью.
   Она узнала его по плечам. По рукам. По тому, как он смотрел на неё, когда она вошла в кальдарий. Это был он. Тот, кого она видела в снах каждую ночь.

— Где мой браслет? — спросила она, дрожа. Не от злости — от страха, что он исчезнет, если она не заговорит.

    И он подошёл. Он протянул ей браслет, и его руки дрожали так же, как в её снах. И она поняла: она тоже ждала его. Всю жизнь. Она просто не знала, что этот человек — реальный.