Термы. часть четвёртая. ожидание

Четвёртая часть .  Ожидание.

     Прошла неделя с того рассвета у мавзолея.

     Александр жил в каком-то лихорадочном сне. Он просыпался до первых петухов, выбегал в маленький садик при термах, срывал белый ирис и, пока никто не видел, бежал в кальдарий. Бронзовый лев в стене всё так же извергал воду, и Александр клал цветок на влажный мрамор у его лап — туда, где капли падали на камень и разбивались на сотню мелких брызг.

      Он не подписывал записки. Не оставлял слов. Только цветок.

     А она — она оставляла ответы.

       На следующий день подо львом лежал маленький керамический амулет — голубка с расправленными крыльями, надетый на тонкий кожаный шнурок. Александр спрятал его на груди, и с того дня он бился о его кожу вместе с сердцем, когда он втирал масло, когда скрёб спины, когда ложился на солому.

      На третий день вместо амулета была глиняная табличка, завёрнутая в льняную тряпицу. Он развернул её дрожащими руками, когда надсмотрщик отвернулся, и прочитал по-гречески:

      «Я люблю тебя. Я не знала, что так бывает. Я иду по улицам и вижу тебя в каждой тени. Я слышу твой голос, когда молчит вода. Приходи завтра на закате к мосту Эмилия. Я буду там».

     Александр спрятал табличку за пазуху и работал до вечера с такой яростью, что даже надсмотрщик удивлённо косился на него.

     На закате он был у моста.

      Она стояла в тени арочного пролёта, в простом плаще с капюшоном, и её лицо светилось в лучах уходящего солнца. Она протянула ему руку, и они ушли вниз, к берегу Тибра, где пахло водорослями и тиной, и где никто не смотрел на раба с римлянкой.

— Я говорила с твоим хозяином, — сказала она, когда они сели на камни. —Марком. Он сказал, что ты хороший работник. И что он не хочет тебя продавать. Я предложила ему двойную цену, и он... заколебался.

     Александр сжал её пальцы.

— А ты? — спросил он. — Что ты ему сказала?

— Что ты — мой дальний родственник из Греции. Что мой отец велел мне выкупить его бывшего вольноотпущенника. Что я хочу вернуть тебя в семью.

— И он поверил?

  Валерия улыбнулась печально.

— Ему нужны деньги. У него долги за ставки на колесницах. Я сказала, что дам ему цену в три раза больше рыночной, если он никому не скажет. Он сказал, что подумает до конца месяца. Надо ждать.

    Александр наклонился и поцеловал её в лоб, чувствуя вкус речной влаги на её коже.

— Я умею ждать, — сказал он. — Но скажи мне одну вещь. Ты не боишься? Что люди увидят? Что твой отец узнает?

Она откинула капюшон, и рыжий закатный свет озарил её тёмные волосы.

— Мой отец умер, Александр. Мать ушла за ним через месяц. У меня нет никого. . Если я хочу быть с тобой — никто не остановит меня. Только время.

Они сидели на берегу, держась за руки, и смотрели на воду, пока солнце не угасло за холмами. Тибр тихо шелестел, и где-то вдалеке пела ночная птица.

— Я принесу тебе новый цветок завтра, — сказал Александр, когда она встала собираться. — Белый ирис.

— А я положу подо львом ответ, — улыбнулась она. — Записку. Целое письмо. Чтобы ты читал его ночью, в своей каморке, и не чувствовал себя одиноким.

Они расстались в темноте. Александр шёл через пустой Рим, касаясь пальцами амулета на груди, и улыбался так, что прохожие оглядывались на него — странный грязный раб, идущий босиком и сияющий как бог.






Прошло две недели.

     Каждое утро — ирис подо львом. Каждый вечер записка.
Они виделись тайно, украдкой, но сердце Александра билось в унисон с ритмом Рима.

      А потом в одно утро хозяин сам позвал его.
Марк сидел на деревянном стуле, нахмуренный, сжимая в руках глиняную табличку, которую Александр узнал сразу. Это была его записка Валерии, написанная на греческом — о том, что она пришлёт деньги завтра, чтобы начать выкуп.

Марк поднял глаза.

— Ты думал, я не узнаю? — спросил он с отвращением. — Греческий? Римлянка? Ты, вонючий раб, тратишь её деньги на любовь?

Александр быстро заговорил:

— Господин, я прошу вас, позвольте мне выкупиться. Она заплатит, что вы захотите. Всё, что вы скажете.

Марк  сплюнул на пол.

— Она приходила неделю назад, да. Но теперь всё изменилось. Я передумал. Сегодня утром пришёл один человек — друг самого сенатора. Он ищет раба для своей гладиаторской школы в Капуе. Сильного, здорового, но уже немолодого — чтобы не бунтовал. И недорогого. Я сказал, что у меня есть такой.

Александр похолодел.

— Господин, прошу вас, — прошептал он, хватая его за край туники. — Не отправляйте меня. Я умру там. Я не воин, я раб-массажист. Меня убьют в первом же бою.

Марк  выдернул ногу из его рук и ударил его по лицу. Боль вспыхнула красным, но Александр не вскрикнул.

— Ты умрёшь в Капуе, или умрёшь здесь, — сказал Марк спокойно.
— Мне всё равно. Знакомый  даёт хорошую цену и одну сделку на выгодных условиях. А твоя римлянка даст деньги только через месяц. Я не буду ждать. Завтра утром тебя отправляют.

     Хозяин  вышел, оставив Александра на коленях в грязной каморке.

Он сидел на полу, ощущая вкус крови на губах, и единственная мысль стучала в голове:

     «Я не увижу её больше. Я умру в Капуе. Она никогда не узнает, где я».
Но в груди, под амулетом-голубкой, вспыхнуло что-то острое, почти болезненное. Она  должна узнать. Он должен предупредить её. Сегодня ночью, до рассвета, он побежит к её дому. Или оставит записку подо львом, самую важную записку в своей жизни.

      Он вытащил из-под соломы обломок таблички и выскреб на ней дрожащей рукой:   «Валерия. Меня увозят в Капую завтра утром. Я не прошу спасать — но прошу помнить. Ты была моей последней и единственной надеждой. Если я выживу в Капуе, я сбегу. Если не выживу — я буду ждать тебя в Элизиуме, у реки, где нет ни рабов, ни хозяев. Прощай. Александр».

     Он спрятал табличку за пазуху и всю ночь ждал рассвета, чтобы в последний раз положить её подо львом.