Обманчивая доброта

Автор, критиковавший нас за непоследовательность и подтасовку видений и непонимание его внутреннего состояния, теперь самостоятельно пишет свои стихи, в которых Бог всегда Велик, Светел и Благ, а человек всегда слаб, грешен и благодарен.

На первый взгляд это правильно. Но именно в этой правильности и скрыта главная беда.

Стихи не растут из пережитого. Они растут из услышанного. Автор как будто стоит перед иконой и перечисляет всё, что полагается перечислять: «Всесильный», «Всеблагой», «Всесвятой», «любовь», «свет», «спасение». Но за этими словами нет лица, нет конкретного дня, нет боли, которая бы прорвалась сквозь форму.

В «Труде Божьем» он пишет:

«Прости, что падаем, что слабы и упрямы,
Что не храним Твой свет в сердцах своих пустых».

Это признание греха. Но какого? Где он упал? В чём упрям? Что делал в тот момент, когда не хранил свет? Читатель не знает. Автор не говорит. Он кается вообще, не называя вины, и оттого покаяние не обжигает.

В «У Очага» появляется попытка тепла:

«Как радостно из суеты и грязи
Вернуться к Очагу,
В Твои объятья,
К Свету и Теплу.
В уютной комнате
Вновь говорить с Тобою».

Но и здесь «уютная комната» — не образ, а декорация. Что это за комната? Почему именно она? Что произошло до того, как он в неё вошёл? Всё остаётся за кадром. Стихотворение не пускает внутрь.

В «Одно лишь у меня желание» автор пытается говорить о себе, но сбивается на красивые фразы:

«Ты можешь всё — Ты двигаешь планеты,
Нет дела невозможного Тебе,
И время пред Тобою, словно лента,
Как фотоплёнка в человеческой руке».

Сравнение времени с фотоплёнкой само по себе не лишено интереса, но оно не развито. Оно брошено и забыто. А следом идёт сентиментальный порыв: «Забудь про всё, что я просил, теперь одно лишь у меня желание…» — и снова общая формула.

Автор не позволяет себе сказать Богу: «Я злюсь на Тебя». Или: «Я не понимаю». Или: «Мне страшно». А без этого поэзия не живёт. Живая вера всегда проходит через борение, через сомнение, через тишину, в которой Бог молчит. У этого автора Бог говорит всегда и только то, что хочется слышать.

В «Бесконечной Любви» он пишет:

«Ты — Вершина Вышнего,
Абсолютный и Совершенный.
И дети Твои должны стремиться
К Твоим вершинам,
Сбросить с себя всё низшее».

Здесь появляется опасная богословская интонация. «Сбросить с себя всё низшее» — это похоже на восточную мистику, на выход из тела, на презрение к плоти. Христианство не учит сбрасывать плоть, оно учит её преображать. Но автор этого не чувствует. Он просто лепит слова.

В «Слепой гордости» проскальзывает редкая попытка увидеть Бога-художника:

«Взял жёлтый от солнца и синий от неба,
Смешав, сотворил зелёный ковёр —
Густые леса, поля, полные хлеба».

Но и эта яркая картина не приводит ни к какому личному откровению. Стихотворение заканчивается нравоучением:

«Но лишь человек Ему не подчиняется,
Не желая быть частью Славы Его».

Это не вывод из пережитого, а навязанная мораль.

В «Тверди в море» автор пишет:

«Отец Небесный,
Ты — Твердь моя
В море соблазнов.
Я утопал в грехах,
Но Ты отряхнул меня и осушил».

Опять — общее признание без конкретики. В каких грехах утопал? Что именно делал? Что чувствовал, когда тонул? Слова «отряхнул и осушил» звучат как метафора, но за ней пусто.

Автор пишет не о том, что знает, а о том, что хочет знать. Он как человек, который смотрит на гору с равнины и описывает восхождение по учебнику. Описания правильные, но не заставляют сжиматься сердце.

Ему нужно умножить написание новых славословий, делая это долгие месяцы, чтобы вывести из себя всё, что будет рождаться в сердце в процессе этого творчества. И начать жить по урокам, а не по басням человеческим. Пока он не будет всецело поглощён сочинительством, он так и будет оставаться на равнине, с готовыми штампами в руках, и не сделает ни одного подъёма ввысь.