Моноспектакль Три круга, три руки

Сценарий для одного актёра
Действующие лица (исполняются одним актёром):

Лёша — ведущий рассказчик, мастер срединного поколения
Фёдор Петрович — старый мастер (голос, поза, темп меняются)
Артём — молодой ученик (голос моложе, интонации неуверенные, потом твердеют)
Старуха — эпизод (голос тихий, надтреснутый)
Девочка — эпизод (голос тонкий, робкий)
Сцена. Минимум деталей: стул, гончарный круг (настоящий или муляж), полка с тремя кувшинами — слева старый, в центре современный, справа молодой. Тусклый тёплый свет. На стене — тень от круга, которая вращается.

Часть 1. Зал
(Актёр стоит в центре сцены. Свет плавно разгорается. Он медленно обводит взглядом пространство, будто видит выставку.)

ЛЁША. Зал городского дома культуры. Непривычно тихий. Хотя людей полно. Они не спешат, не щёлкают телефонами, не торопятся к следующему стенду. Они стоят и смотрят. Потому что эти вещи не требуют спешки. Они сами задают ритм — ровный, как гудение гончарного круга.

(Пауза. Актёр делает шаг влево.)

Слева — вещи Фёдора Петровича. Кувшины с тяжёлыми плечиками, устойчивые, будто знают: им нести воду — и ничего больше. Рядом — крынка для сметаны, с чуть шероховатой глазурью. Она не блестит, а мягко светится, как старое дерево на солнце.

(Актёр касается воздуха рядом с воображаемой полкой, не касаясь самой вещи.)

На одном кувшине — едва заметный след от пальца. Фёдор Петрович всегда говорил:

(Меняется. Спина чуть сутулится, голос ниже, медленнее, с паузами между словами.)

ФЁДОР ПЕТРОВИЧ. Не надо прятать руку. Пусть видно, что вещь делали, а не выливали в форму.

(Обратно в Лёшу. Шаг в центр.)

ЛЁША. В центре — мои. В них больше движения: стенки тоньше, горлышки вытянуты вверх. Я старался не повторять Фёдора Петровича, но и не уходить слишком далеко. Вот серия тарелок для кафе «У пирса»: на каждой тонкая линия, почти незаметная, но если присмотреться — она идёт по краю, как граница между землёй и небом.

(Пауза. Взгляд на конкретную точку в пространстве.)

А вот ваза. Я делал её, когда Маша уезжала. В ней есть лёгкая асимметрия — и это не ошибка. Это память о дне, когда мы спорили, какой должна быть форма: строгой или живой.

(Шаг вправо.)

Справа — вещи Артёма. В них больше смелости. Вот миска с неровным, будто рваным краем — но именно эта неровность делает её узнаваемой. Вот кувшин, где глазурь легла пятнами, как тени на воде.

(Тихо, с лёгкой улыбкой.)

Артём объяснял мне: «Я не хотел, чтобы она была ровной. Мне важно, чтобы было видно, как она текла».