Глава XI. Ночь перед обжигом

Фёдор сидит у печи.
Ему семьдесят три.
Колени ноют, спина устаёт,
руки всё ещё держат,
но уже не так крепко, как раньше.
В печи — последняя партия:
кувшины, миски, три вазы Маши,
Лёшина серия для Казани,
Димина первая самостоятельная работа.

Фёдор смотрит на огонь и думает:
не о глине, не о работе.
О том, что оставит.
Не вещи — вещи разобьют, потеряют,
некоторые проживут долго, но не вечно.
Он оставит людей.
Лёшу, который уже лучше него.
Машу, которая нашла то, чего он не знал.
Диму, который пока робкий, но не сдаётся.
И тех, кто придёт после:
ведь Лёша уже начал учить,
и Маша тоже,
и так — по линии, по кругу,
как глина идёт от центра к краю,
а край становится центром для нового витка.

Печь гудит. Пламя белое.
Глина становится керамикой.
Мягкое — твёрдым.
Сырое — звонким.
Временное — долгим.
И Фёдор шепчет, сам не зная кому:
«Держитесь. Вы держите не только воду.
Вы держите нас.
Всех, кто был, кто есть, кто будет.
Держите».

Эпилог. Утро
Утром в мастерскую приходит Маша.
Фёдор спит у печи, на стуле,
с руками, сложенными на коленях,
как сложил бы их на круге.
Маша не будит его, подходит к печи,
осторожно открывает дверцу,
и достаёт вещи: одну за другой,
как он учил, — осторожно, с уважением.

Лёшина серия для Казани — целая, звонкая.
Три её вазы — разные, как три времени года:
одна зимняя, с белой глазурью,
одна осенняя, с медным отливом,
одна весенняя, с зелёной волной.
Димина первая работа — маленькая миска,
кривоватая, с разводом на боку.
Как Лёшина, пять лет назад.

Маша ставит их на полку,
и в этот момент просыпается Фёдор.
Смотрит, молчит, потом говорит:
«Ну вот. Ещё один день.
Ещё один обжиг.
Ещё одна проверка.
И все выдержали».

Он встаёт, разминает руки,
и идёт к кругу.
Потому что круг не ждёт.
Глина не ждёт.
День не ждёт.
И жизнь не ждёт.
А нужно успеть сделать
ещё один кувшин.
Ещё одну миску.
Ещё один жест,
который продлит цепь
от тех, кто был,
к тем, кто будет.
И сделает это
не быстро, не шумно,
а так, как глина становится керамикой:
медленно, с огнём,
навсегда.