Дивный Мир. Отзыв о рассказе Н. В. Гоголя Рим

Дивный Мир.

Даже не знаю, как раньше я не читал Гоголя. Его язык, описания похожи на дрожащий огонёк свечки; он трепещет, мигает, колышится от воздуха, незримо гуляющего течениями по комнате: разгорается то ярче, то опять тускнеет от потоков, которые наполняют пламя свежими струями, то подув прямо на него, то пробегая в стороне. Оно будто живёт своей жизнью и в то же время, наполняет смотрящего умиротворением и спокойствием.

Конечно Рим не первое произведение Мастера, которое я читаю, но именно сейчас я впервые ощутил это так остро и хочу поделиться тем, что я почувствовал, открыв страницы Рима - какое же это наслаждение вчитываться в улицы, лица, настроения, которые язык Гоголя передает. Прекрасная, поучительно-мудрая и даже трепетно-наставническая история рассказана этим удивительным языком.

Какой незабываемый контраст между Римом и Парижем, прошлым и настоящим, всплывает перед глазами вместе с пером автора. Эмоции, эмоции, эмоции. Они будто рождаются и глубоко переживаются вместе с этим милым, взрослеющим италианцем.

В рассказе молодой италианец, так пишет Гоголь, из Рима, по настоянию отца, едет в Париж учиться. Сначала он без ума от Парижа, но повзрослев, он осознает, что хочет домой. И вернувшись, он начинает узнавать этот вечный город заново.

Я просто обязан дать возможность ещё раз услышать музыку этого великолепного языка. Вслушайтесь, какими живыми красками звучат эти строки:
"Прекрасны были эти немые пустынные Римские поля, усеянные останками древних храмов, с невыразимым спокойством расстилавшиеся вокруг, где пламенея сплошным золотом от слившихся вместе желтых цветков, где блеща жаром раздутого угля от пунцовых листов дикого мака. Они представляли четыре чудные вида на четыре стороны: с одной соединялись они прямо с горизонтом одной резкой ровной чертой, арки водопроводов казались стоящими на воздухе и как бы наклеенными на блистающем серебряном небе. С другой над полями сияли горы; не вырываясь порывисто и безобразно, как в Тироле или Швейцарии, но согласными плывучими линиями выгибаясь и склоняясь, озаренные чудною ясностью воздуха, они готовы были улететь в небо; у подошвы их неслася длинная аркада водопроводов подобно длинному фундаменту, и вершина гор казалась воздушным продолжением чудного зданья, и небо над ними было уже не серебряное, но невыразимого цвету весенней сирени. С третьей – эти поля увенчивались тоже горами, которые уже ближе и выше возносились, выступая сильнее передними рядами и легкими уступами уходя в даль. В чудную постепенность цветов облекал их тонкий голубой воздух; и сквозь это воздушно-голубое их покрывало сияли чуть приметные домы и виллы Фраскати, гд; тонко и легко тронутые солнцем, гд; уходящие в светлую мглу пылившихся вдали чуть приметных рощ. Когда же обращался он вдруг назад, тогда представлялась ему четвертая сторона вида: поля оканчивались самим Римом. Сияли резко и ясно углы и линии домов, круглость куполов, статуи Латранского Иоанна и величественный купол Петра, вырастающий выше и выше по мере отдаленья от него, и властительно остающийся наконец один на всем полгоризонте, когда уже совершенно скрылся весь город".

Этот совершенный язык, как и чувственно-трепетное восхищение и краски, которыми Н.В. Гоголь расписывает во всей ярчайшей палитре картину окружающего мира, богатство его некогда блистающего прошлого, теперь действительно выглядят торжественными дивами:
"...вечно веет над нею ее великий гений, уже в самом начале завязавший в груди ее судьбу Европы, внесший крест в европейские темные леса, захвативший гражданским багром на дальнем краю их дикообразного человека, закипевший здесь впервые всемирной торговлей, хитрой политикой и сложностью гражданских пружин, вознесшийся потом всем блеском ума, венчавший чело свое святым венцом поэзии и, когда уже политическое влияние Италии стало исчезать, развернувшийся над миром торжественными дивами – искусствами, подарившими человеку неведомые наслажденья и божественные чувства, которые дотоле не подымались из лона души его".

Я будто смотрю на этот мир глазами автора, его италианца, медленно, восхищенно, с эмоциями, непередаваемыми словами, всматриваюсь и поворачиваюсь вместе с этими взглядами.

Слушаешь этот Дивный Мир, этот удивительный язык, словно зачарованный, околдованный, заколдованный. Погружаешься в его чувственность, граничащую с неприкрытой телесностью, оставляющей в душе восхищение.

"Разве для того зажжен светильник, сказал божественный учитель, чтобы скрывать его и ставить под стол? Нет, светильник зажжен для того, чтобы стоять на столе, чтобы всем было видно, чтобы все двигались при его свете".