Эрнест и Зумра. Поэма в 2 песнях

Эрнест и Зумра




Поэма о запретной любви в 2-х песнях




«How beautiful, how regal is the world below,
How majestic in all its manifestations!»
Byron.





Герои поэмы:
1. Афар – вдовствующий глава семейства.
2. Лейла (дух) – умершая жена Афара.
3. Годам – старший сын Афара.
4. Арон – средний сын.
5. Эрнест – младший сын.
6. Зумра – дочь Афара.
7. Пастух.
8. Гяур – слуга Афара.
9. Автор.





Песнь первая

I
Давно ли лестью были полны
бадьи измученной души?
Давно ли нас качали волны,
и вторили: «Верши! верши!
судьбы заветные изгибы,
и пробирайся через них,
на склонах резких и крутых,
не получив притом ушибы.
Мы часто верим в окоем,
вдаль уходящий, к горизонту,
и, причислив себя к бомонду,
не видим больно толка в нем;
нам кажется, что мы рабы
среди всеобщего веселья,
средь маскарада и похмелья
мы сносим лишь поток хвальбы,
а остальное? – нам негоже,
не подходящее вообще,
нам хочется уйти сквозь щель
или замкнуться – боже!.. боже! –
когда нас критикой гнетут
и заставляют разномастно
раскаяться в грехах, но страстно
сопротивляемся мы в том.
И этим рады! Наш геном:
распятие залить вином.




II
Кто знает, сколько лет прошло с тех пор,
и почему предание свежо поныне?
На камне кто-то высек на латыни:
«Эрнест и Зумра, их тела отныне
любви есть символ, музыки и гор».
Под шум воды, паденье водопада
с бурлящими потоками внизу:
«К подножию я розу поднесу, -
сказал пастух, - мне большего не надо!»
Он шел, кинжал за кушаком отважно
блестел на солнце, взвесь воздуха так влажна,
и с каждым шагом, становясь влажней,
старик боялся приближаться к ней –
лавине удивительных фантазий
в потоке вод, сливающихся в столб
паденья, как под тризной звучных толп
людских, как в лоне буйств и безобразий,
слетали капли сверху вниз гурьбой,
пастух согнулся, розу возложив
и камень дланью крепко обхватив,
прочел молитву: «Славься, Отче мой!»



III.  От автора
Чудно повествованье ныне прошлых дней,
из уваженья к старику решил я сделать исключенье,
чтоб заточить восторг любви в чертог сего стихотворенья.
Мы с ним встречались – дружба и елей –
Текли меж нами – души полны были,
как жаль, что мы теперь уж позабыли
общенье прошлого, - есть распри меж людей.
Но все, что рассказал мне он при встрече
(как часто жег молитвенные свечи,
когда я становился с каждым днем одней), -
вложил пером я здесь, вооруженный до зубов
картечью рифм и бомбами эпических стихов.
Вперед! вперед! Влечет меня поэза,
скрепи перо, железо об железо,
пронзая разноцветье дивных, буйных красок
на небе облаком, без лести, без опасок,
но чувствуя абсурдность и жестокость бытия,
как часто упивался я
его несвязностью под мировым эфиром,
и горько падала на стол моя святая лира,
текла рекой божественная речь,
стреляла ввысь та самая картечь.
Ужели я не тот, что раньше был?
Как почерпнув свой вдохновенный опыт,
сужу, и он меня не обособит
от прошлого, где сам себе постыл.


IV.
Афар проснулся. Ночь была темна.
Позвал Гяура: «Где ты, сатана?»
(Прескверный дух терзал больную плоть, -
когда не в силах был себя перебороть.)
Гяур вошел, весь бледен, и в руках
он нес кафтан, расшитый в жемчугах,
и, облачив хозяина в него,
он доложил, что точно ничего
теоретически хотя б, что бы могло,
за ночь в поместье не произошло.
- «Охрана строго на постах стоит,
копьем при входе часовой гремит.»
- «Что ж. Так и быть», - ответил злой Афар,
сжав брови, усомнился янычар
в своем докладе, все ли он сказал,
но дальше сомневаться перестал,
увидев потепление лица
его хозяина – владыки и вдовца.
- «Семь весен истекло, как он один», -
Гяур стоял столбом, как исполин.
Прошло семь весен (жизнь так мала!)
с тех пор, как умерла его Лейла.


***
Ужель ль страданье на челе
Афар не носит в самом деле?
Давно глаза его блестели
былинкой счастия во мгле!
Давно он помнил треволненья
и сердца трепетное пенье,
души цветок его увял,
когда он, мрачный, среди скал
бродил, прося у ветра сил,
воспоминая, как любил
свою умершую Лейлу.
(Шатал тревожно ветер мглу!)
Как часто он просил у Бога
вернуть во плоть свою жену,
об этом здесь упомяну,
но Он был нем, судьба двунога,
ходящая сама собой.
Афар страдал своей мечтой!

Поместье Канак. Тропка вьется,
бежит ручей близ сирых гор,
поодаль – поле и простор,
в судьбе здесь часто отдается
коварство, зависть и позор.
Афар, надменный, правит балом,
грозя врагам своим кинжалом,
и этим будоражит кровь, -
к расправе он всегда готов!
Три сына, дочь – его подмога;
ему не страшен ров острога;
во всем он видит свой удел
таким, как сам его хотел.


V.
Уж солнце движется к закату,
спускаясь вниз, меняя злато
лучей сиянья в алый шелк;
Канак в округе уж замолк,
не слышен даже лай собак.
Гяур служивый входит в мрак,
его Афар к себе позвал:
- «Что день прошедший нам принес?
Я жду ответ на мой вопрос» -
прямой канвой он вопрошал.
- «Хозяин мой, я много лет
служу, как верный пистолет,
тебе во всем, как сабли сталь,
чтя кодекс и забыв мораль,
но я не знаю, как сказать
судьбы навязчивую дать,
когда она наперевес
всему, что дадено с небес
Всевышним; так поет черкес».
- «Я слушаю тебя, Гяур», -
Афар челом стал туп и хмур.
- «В ночном саду поместья тишь:
собой ее не оглушишь,
лишь слышен звон свирели птиц
иль трель безропотных синиц,
или кузнечик трескотней
тревожит благость и устой
ночных холмов; вдыхая в грудь
здесь воздух, хочется уснуть
и наслаждаться тишиной;
как хороша она, Бог мой!
Но… вот вчера… хозяин мой,
я тоже слушал шум морской,
ведя обход в Саду дерев,
синицы пели нараспев,
но через пение синиц
услышал я позор денниц!
Мне вера – палка и колчан
или обветренный чабан, -
приближился я к голосам,
ведя обзор свой по кустам,
и у беседки под плющом
Эрнест и Зумра в мгле тайком
слова любви произнесли,
поцеловавшись. Дрожь земли
я чуял, потрясенный в том,
горя нервическим огнем».
- «Но как?! Они – сестра и брат? –
невнятен мне конгломерат
невразумительных затей:
как много дури меж людей!
Какой позор! Какой позор!» -
кричал Афар во весь упор. -
«Я не прощу!.. Невольник!.. Нет!..»



VI.
Чу! В поле мчится конь ретивый,
всадника неся в седле,
бьют копыта по земле
в пресно-сладком ковыле;
всадник – муж властолюбивый! –
поспешает в свой удел.
Светозарная денница –
как восточная царица –
бьет лучами по глазам,
поклоняясь чудесам!
Зумра с свечки глаз не сводит,
осторожный лоск наводит,
омываясь во слезах,
вызывая дух впотьмах:
- «Матушка моя родная!
Это дочь твоя живая!
Ты явись ко мне скорей!
Лейла! Блеск моих очей!

(Во тьме появляется дух Лейлы.)

- «День – умилен, ночь мудра!
Доченька моя, Зумра!
Прогляжу во тьму я очи,
силу славя неохоче,
совесть мужчина короче,
чем плотина у бобра.
В чем твоя забота ныне?
Как живут мои три сыне? -
мне узнать бы до утра.
- «Ночь живее влаги хладной
в ручейке с горы отрадной,
покрывающейся мхом
в зиму, в саване кругом,
но теперь в душе настало
лето – зелень покрывало,
разнотравьем воссияла
жизнь моя в моих глазах,
полюбила я, матера,
сына младшего, химера
или Божья воля в этом,
я не знаю, целым светом
застит мне рассудок дня.
Рассуди, прошу, меня!
Без Эрнеста мне не мил
белый свет; и нету сил.
Остальные сыновья…
Годам жаждет славы громкой
(застелила хлеб скатеркой,
помолившись за него!),
что мне делать? – ничего! -
Ветер бродит – разум водит,
на Годама сон нисходит,
если он воображает,
сердцем черствым созерцает,
что владелец он всего!
Все на свете ему прах.
Ему прах… а мне – Аллах!
А Арон без всяких мер
брата старшего пример.»
- «Дочь моя, я созерцаю,
чувств твоих тоску внимаю, -
убиенных и немых:
грусть меня съедает этим
злым, измученным медведем.
Как мне быть в пределах смерти,
если душу мучат черти?
И таскают, и швыряют,
боль тупую вызывают,
все исконно, - и во мне
плачет, плачет в тишине;
за тебя и за сынов
все отдам – любовь и кров!
Не скорби по старшим братьям,
но христианским их объятьям
ты предай во первый случай:
дух воистину могучий!
Он дилемму разрешит,
душу братьям сохранит.
По-другому быть не может –
змий проклятый их изгложет;
и молись за них пред Ликом
не о мелком, о великом.
Верю – чувства высоки,
вопреки страстям - легки,
и даны в истоках рая!
Я с восторгом созерцаю
на любовные сердца
без начала и конца.
Остальное – разрешится,
зверь – и тот во тьме боится,
но любовь есть сила света -
без нее умрет планета.
Я даю без промедленья
на союз ваш соглашенье.


VII.
Уже померк минувший день
и снова тьма спустилась мирно,
в лесу уснул младой олень;
Кура раскинулась обширно.
Благословен великий край
над ореолом мирозданья,
как высоко повествованье:
Кавказ – надежды и мечтанья
для путника – чистейший рай!..


VIII.
Эрнест в ночи лобзает в губы
младую Зумру, воспылав
любовной страстью жениха,
его движенья резко - грубы
и низко движется рука.
Гяур, спокоен и стремглав,
следит за всем наверняка.
О! Как пленительны те чувства,
когда в груди живет искусство
любви чистейшей, как роса,
как детства раннего слеза,
как солнца луч в часы рассвета,
как песня славного поэта,
как сладострастие венца
пред ликом старческим лица,
и как легки воспоминанья!
Живи! живи! Мое мечтанье!


IX.
- «Мой милый! Ночь растет в грехе:
я без тебя – как боль в стихе –
сама себя порой не знаю,
ежеминутно увядаю,
молюсь за нас; уедем прочь;
черна сегодняшняя ночь;
как мысли бегают по кругу;
отец с тобою нас изъест;
уедем, милый, в Бухарест.»





Песнь вторая
I.
Гяур с утра, испив отвара,
спешит немедленно к Афару,
не выспавшись; душа его
ждет неги властной и всего,
что он в мечтах своих питает.
(Исправно служит он, и знает,
Афар прещедрым наградит), -
вот в залу входит, весь дрожит:
- «Сегодня ночью скука злая,
волною тяжкой подступая,
меня заставила пройтись
в Саду дерев пешком, устало
ночная мгла листвой дышала,
не предавая этим жизнь;
и вновь услышал я в беседке –
Эрнест и Зумра, как соседки,
предавшись смуте болтовни:
побег задумали они,
любовной страстью воспылали,
игру словес любовью звали,
друг друга… тьфу… облобызали…
но я был тверд – и вел дозор!»
- «Позор мне! Ах, какой позор!» -
кричал Афар в порыве гнева.

II
Как-будто бы рыдала дева,
волна бурлящая на брег
находит ритмами напева;
немолчно зрит простор Казбек!
Фундаментальной красотою
гора сливается с горою;
листок играет с ветерком,
спустившись вниз тропой скалистой,
простерся берег каменистый,
и путник, вперив остро взгляд,
едва ль картине этой рад!
Так штиль сменяется в мгновенье
на шторм, и новое виденье
пред ним – как образ -  предстает,
воображенье создает
картину мира звучной лирой!
Поэт-певец здесь песнь поет!
Ах, как влечет его манера,
и страсть, иль нежная химера,
мелодия простых сердец;
правдив певец тот или лжец?
Он смотрит вдаль: гроза и тучи,
и дождь косой разросся в миг,
и ветер истово – могучий
несет собой пески; приник
он к глыбе телом тонко-гибким,
едва ступая каблуком
на камни на утесе липком
из тины, думая о том,
откуда он пришлец отныне?
куда влечет его судьба?
что для него мольба? святыня?
И что есть жизнь? приют – изба?
Или иное оправданье
за неискупность во грехах?
Глубокой думою в терзанье
себя он мучит, чуя страх.
Но вдруг! Он видит пред собою
трех человек перед горою,
один из них в изнеможенье,
другие два ведут его
под руки в явном исступленье.
Что думать в оном? Ничего!
Смятенье! Страх! Вот преступленье.
Приблизившись тайком вдоль моря,
он слышит голоса, и, вторя,
коварный шепот узнает:
Годам, Арон, их гнев ведет
во тьму ночную в лунном блике.
Но кто же третий? иль безликий?
с окровавленным же челом?
- «Эрнест! Не может быть? О, ужас!..
как – будто бесы нынче кружат
меня в сознании моем».


III
В пещере мрачной сырость гложет
плоть тела путника, и хлев
ему здесь боле не поможет.
Здесь смерть витает нараспев!
Мрачно видение, нет мочи:
Эрнест, с трудом открывший очи,
зрит Зумру, вот она, пред ним,
лежит собой в тумане ночи.
Годам молчит. Арон хохочет.
Пещера темных духом точит
нутро любовникам младым.

IV
Лишь солнце в небе появилось,
(и ночь, отдав свой пост, сменилась
на утро), в небе заиграв
лучами яркими, синица
запела песнь, пылай, денница,
расти кругом чредой октав!
Афар в пещеру входит хмурый,
подле него Гяур понурый,
(но ложна мина на челе,
как роза в жухлом ковыле), -
тогда Афар твердит сурово:
- «Судьба для вас на все готова!
Вы дети мне, но вам отмщенье
и мне отныне поклоненье;
примите ж гордо отреченье
любви греховной навсегда!
Я буду рад. И вот тогда
получите мое прощенье».
Младые гордо поднялись,
как две звезды в ночи зажглись,
переглянувшись, в миг сказали:
- «Любви мы нашей не искали,
и перед Богом не роптали,
а шли с открытою душой!
Ты наш отец. Но что ты просишь?
Себя пред нами превозносишь!
Не ропщем мы своей главой.
Прими ж навек ты и сейчас
условию прямой отказ».


V
- «Мне жаль, - сквозь зубы процедил
Афар, - и свет уже не мил.»
И, повернувшись к сыновьям,
добавил: «Мщенье аз воздам!
Легка отеческая дать!
Сестру и брата… расстрелять!»


VI
У моря сделана могила;
порой приходит к ней пастух
воспомнить то, что ныне мило,
ведь память в сердце не остыла
и огнь любви в нем не потух.
Плита надгробная лежит,
а подле памятник стоит –
пришельца взор собой дивит:
скорбям предавшись, горько плачет,
руками обхватив чело,
мать Лейла. Утро сном легло.
А на надгробии две розы,
не увядающие впрок,
житейской стыни есть урок.


VII От автора
Давно видения я зрел,
но в память врезались глубоко
они, как девы светлоокой
взгляд; записать сие успел;
мелодию зурны прекрасной,
песнь девы дивно-сладкогласной, -
в поэме сей сказать хотел
Кавказа нрав властолюбивый,
характер буйно - терпеливый!
Всего, увы, не передать!..
Прощай, Кавказ! Я буду ждать
(просить у Бога) новой встречи,
чтобы возвышенные речи
бумаге сызнова предать.


01.09.2026г
(написано в 4 дня)