Лекари душ человеческих

Психиатрический саботаж

О подложных фактах в книгах В. Ф. Чижа

Введение: тяжёлый случай

Владимир Фёдорович Чиж, один из самых известных русских психиатров конца XIX — начала XX века, поставил архимандриту Фотию заочный диагноз, не имея с ним ни одной беседы и никогда не видев его в клинических условиях.

Его книга «Психология фанатика» содержит клевету на видного исторического деятеля, возведённую научным фанатиком, у которого не доставала ума понять, что материалистическая психология никогда не сможет до конца познать предмет своего исследования — человеческую душу. Ибо душа имеет нематериальную природу и поэтому материалисты не способны её понять.

Характерно, что и сам Чиж в предисловии к своей книге признаёт ограниченность источников: «К сожалению, я ничего не могу сказать о физических признаках вырождения Фотия, так как его портрет сделан очень дурно». И тут же, несмотря на это признание, он переходит к категоричным выводам: «В автобиографии Фотия заключается достаточно данных, доказывающих, что у него были психические расстройства». Диагноз ставится на основании текста, написанного человеком иной эпохи, иной культуры, иного способа мышления. Это — фундаментальная методологическая ошибка, которая обесценивает всё последующее исследование.

Глава 1. Типология ошибок Чижа

Сопоставление первой главы книги Чижа с соответствующими страницами автобиографии Фотия и предисловием к ней позволяет выделить несколько устойчивых типов ошибок, которые допускает психиатр-материалист.

Первая ошибка: подозрение во лжи без оснований.

Чиж пишет: «Едва ли Фотий выдумал, то есть солгал в своей автобиографии, что он помнил смерть матери, — ведь никакой надобности для такой грубой лжи у него не было». Это пассаж показателен: Чиж сам признаёт, что Фотий не лгал, но при этом оставляет читателю ощущение, что автобиография — это не вполне достоверный источник. Он называет воспоминания Фотия о видении «прибавками»: «Фотий дополнил потом свои воспоминания и подробно изложил, как он прощался с матерью, что говорила ему умирающая; он говорит, что видел нечто дивное, света сияние окрест ее». Для Чижа это — «прибавки», для Фотия — мистический опыт. Психиатр не рассматривает возможность, что мальчик действительно пережил нечто, выходящее за пределы обыденного опыта, — он сразу переводит это в клиническую плоскость.

Вторая ошибка: отрицание влияния среды.

Чиж утверждает: «Я не думаю, чтобы в хоре при Казанском соборе, ни в Новгородской семинарии было развивающее воздействие на рано развившегося мальчика». Он игнорирует тот факт, что Фотий сам говорит о влиянии отца, тётки Марьи, священника, а главное — о глубокой религиозной атмосфере, в которой он воспитывался. Для Чижа это «обрядовое благочестие» — пустое место, не заслуживающее внимания. Он не понимает, что для Фотия «развитие» означало не светскую образованность, а усвоение религиозной культуры, чтение житий, прологов, участие в служении. Именно это сформировало его личность. Чиж же меряет чужим аршином: если нет «дельных светских книг», значит, развития не было.

Третья ошибка: отрицание любви вопреки очевидным фактам.

Одно из самых ярких противоречий Чижа — его утверждение, что Фотий никого не любил: «Фотий в течение всей своей жизни никого не любил, никому не был привязан». Но в той же главе он сам приводит факт, опровергающий это: «Фотий оценил знаменитого Филарета... Филарета Фотий ценил за ум, глубину, таинственность смысла и знания. Однако он Филарета почитал, а Иннокентия любил». Чиж сам признаёт, что Фотий любил Иннокентия и почитал Филарета. Но в финальном вердикте он это отрицает. Почему? Потому что признание любви разрушает его диагноз. Чиж жертвует фактами ради схемы.

Четвёртая ошибка: превращение добродетели в порок.

Фотий с детства стремился к посту и воздержанию. Чиж пишет: «Фотий не боролся со свойственной многим слабостью — любовью к спиртным напиткам; его невропатический организм не нуждался в опьянении, и потому его не тянуло к вину; ему не пришлось согрешать». Для Чижа добродетель становится пороком. То, что Фотий не был пьяницей, не был развратником — не достоинство, а «невропатический организм», которому «не пришлось согрешать». Чиж не допускает мысли о сознательном выборе. Для него норма — это грешить, а не грешить — патология.

Пятая ошибка: игнорирование политического контекста.

Чиж особенно негодует по поводу дружбы Фотия с Аракчеевым: «Бессердечие, подлость Аракчеева были общеизвестны, и все искренно ненавидели этого временщика; только один убогий Фотий... водил дружбу с Аракчеевым». Чиж не учитывает, что Фотий и Аракчеев были союзниками в борьбе против общего врага — князя Голицына. Для Фотия Аракчеев был не «нравственным уродом», а влиятельным государственным деятелем, который мог помочь в борьбе за православие. Чиж сводит сложные политические отношения к моральной оценке.

Глава 2. Наследие предшественников: заведомо ложный диагноз

Предисловие к автобиографии Фотия, опубликованное в «Русской старине», содержит обзор критической литературы о Фотии. Этот обзор позволяет увидеть, что Чиж не был оригинален в своих нападках — он воспроизводил и усиливал ошибки своих предшественников.

Е. П. Карнович (1875) называл Фотия «замечательной личностью, хотя довольно неразгаданной». Он признавал за Фотием «право и достоинство религиозно-общественного деятеля», хотя и упрекал его в «самохвальстве и заносчивости». Карнович ещё сохранял некоторую объективность.

А. Попов (1875) пошёл дальше. Он называл Фотия «недоучившимся и малоразвитым человеком», но при этом признавал его «железную волю», «несокрушимую энергию», «силу характера». Попов первым выдвинул тезис, который позже подхватит Чиж: «светлые черты — неотъемлемые достоинства Фотия, омрачаются тем, что им недостает главной христианской добродетели — любви».

С. И. Миропольский (1878) довёл критику до крайности. Он называл Фотия «фанатиком до последней степени, ханжой, иезуитом, рьяным сыщиком, человеком с истинно инквизиторской деятельностью». Именно Миропольский первым «причисляет его к людям больным, подверженным частым галлюцинациям». Он также подверг сомнению аскетизм Фотия, предположив, что тот «держал строгий пост — не во имя высоких нравственных начал, а в силу органической невозможности употреблять другого рода пищу».

Чиж взял у Миропольского наиболее резкие выражения и довёл их до абсолюта. Если Миропольский ещё сомневался в аскетизме Фотия («Фотию приходилось сидеть за роскошным столом и не иметь возможности употреблять пищу благодаря хроническому катарру желудка»), то Чиж превратил это в «невропатический организм». Если Миропольский называл Фотия «скудоумным», то Чиж объявил его «неспособным к развитию».

Как справедливо отмечается в предисловии, «господин Миропольский бросает невыгодную тень на отношения Фотия к графине Орловой» и «утверждает, что Фотий всячески обирал графиню Орлову». Чиж подхватывает эти инсинуации, дополняя их собственными «психиатрическими» обоснованиями.

Глава 3. Отрицание воздержания как методологическая слепота

Особого внимания заслуживает то, как Чиж трактует аскетизм и воздержание Фотия. Это не просто частная ошибка — это ключевой методологический просчёт, который раскрывает всю ограниченность материалистического подхода.

Фотий с детства соблюдал строгие посты, даже находясь в лазарете, хотя начальство разрешало больным есть скоромное. Он спал на голых досках, носил вериги. Для него это был сознательный духовный подвиг. Чиж же пишет: «Фотию жилось легко потому, что он не любил в жизни ничего, кроме власти... Фотий не боролся со свойственной многим слабостью — любовью к спиртным напиткам; его невропатический организм не нуждался в опьянении, и потому его не тянуло к вину; ему не пришлось согрешать».

Здесь Чиж совершает сразу несколько ошибок.

Во-первых, он не понимает, что воздержание может быть сознательным выбором, а не физической неспособностью.

Во-вторых, он отрицает саму возможность духовного подвига: для него аскетизм — это либо патология, либо притворство.

В-третьих, он подменяет понятия: то, что Фотий не был пьяницей, он объявляет не достоинством, а «невропатией».

Этот подход имеет глубокие корни в материалистическом мировоззрении Чижа. Для него человек — это биологический организм, а его поступки — либо нормальные (вполне соответствующие биологическим инстинктам), либо патологические (отклоняющиеся от них). Духовная мотивация, сознательное самоограничение, стремление к святости — всё это не укладывается в его схему и потому объявляется симптомом болезни.

Глава 4. Отказ от мирских благ как предмет насмешки

Чиж особенно язвителен в отношении того, что Фотий «не любил красоту» и «не понимал живописи, ваяния и архитектуры». Он пишет: «Юрьевский монастырь поражал своим богатством: много золота, серебра, драгоценных камней пошло на его украшение, но ни одной красивой постройки, свидетельствующей о художественном вкусе, там не было; этот монастырь может служить доказательством, что красота была совершенно непонятна Фотию».

Здесь Чиж опять попадает в ловушку собственного мировоззрения. Он не понимает, что для Фотия красота — это не эстетическое наслаждение, а средство прославления Бога. Украшение монастыря золотом и драгоценными камнями — это не «роскошь» и не «символ власти», а жертва Богу, благодарность за Его милости. Чиж не может понять этого, потому что его мир лишён вертикального измерения — он ходит по одному и тому же замкнутому кругу: то направо пойдёт, то налево повернёт. Оттого и повторяет свои штампы по нескольку раз: не любил, не любил, не любил; больной, болезнь, расстройство, патология, обманы чувств.

Кроме этого Чиж заявляет: Фотий «не любил и не понимал знания; он не обладал самой заурядной любознательностью». Но Фотий был законоучителем, настоятелем монастыря, автором богословских трудов. Его ум был направлен не на светскую науку, а на богословие. Чиж же считает это недостатком, потому что не видит ценности в том, что выходит за пределы его материалистической картины мира.

Глава 5. Психиатрический саботаж: итоги и последствия

Чиж, как и его предшественники, совершает систематический саботаж исторической истины. Он не столько исследует Фотия, сколько конструирует его образ, удобный для его теории. Он отбирает факты, подтверждающие диагноз, и игнорирует те, что ему противоречат. Он приписывает Фотию патологические мотивы там, где можно было увидеть духовный подвиг.

Этот подход имеет далеко идущие последствия:

Во-первых, он искажает историческую память. Образ Фотия как «типичного фанатика» закрепился в литературе. Многие исследователи, не читая автобиографии, приняли вердикт Чижа на веру.

Во-вторых, он дискредитирует религиозный опыт. Чиж сводит мистический опыт к патологии, объявляя видения галлюцинациями, а аскетизм — невропатией. Это подрывает доверие к религиозному опыту как таковому.

В-третьих, он создаёт прецедент научного догматизма. Чиж возносит психиатрию над верой, утверждая, что «только психиатр может понять» Фотия. Это превращает науку в новую религию, а психиатров — в жрецов, имеющих право судить о душевных движениях человека на основании его текстов, не вступая с ним в диалог.

В-четвёртых, он подготавливает почву для карательной психиатрии. Метод Чижа — заочный диагноз, навешивание клинических ярлыков на основе убеждений — стал прообразом того, что позже превратилось в систему подавления свободомыслия в советской психиатрии.

Заключение

Чиж не провёл научного исследования. Он взял готовые штампы предшественников, усилил их и облек в форму психиатрического диагноза. Он проигнорировал факты, которые противоречили его схеме. Он приписал Фотию патологические мотивы там, где можно было увидеть духовный подвиг.

Фотий, которого Чиж считал «невежественным фанатиком», оказался прав в главном: вольнодумство и отрицание духовных основ ведут к анархии и растлению общества. А Чиж, который считал себя «просвещённым умом», стал предтечей нравственного банкротства, которое постигло Россию в XX веке. Его книга — не научное исследование, а акт психиатрического саботажа, направленный против живой веры, кротости и целомудрия, которых так не хватает в нашем обществе.