Уроки истории. Краплёные карты психиатра

Книга Владимира Чижа «Психология фанатика» — это дерзкий акт откровенной клеветы на человека, которого автор никогда не видел, а его мировоззрение ненавидел.

Чиж взял автобиографию архимандрита Фотия, вырвал её из исторического контекста, выхватил отдельные фразы, переиначил их смысл и на этой зыбкой основе построил целую систему патологических ярлыков. Он утверждал, что Фотий был «типичным фанатиком», человеком с «недоразвитым нравственным чувством», «неспособным к развитию», «не любившим никого, кроме власти». Но при сопоставлении с первоисточником каждый его аргумент рассыпается в прах.

Чиж играет краплёными картами. Он подгоняет факты под диагноз, игнорирует противоречия, приписывает Фотию то, чего не было, и отрицает то, что очевидно. Он действует как карточный шулер: сначала показывает одну карту, потом другую, а в итоге выдаёт желаемое за действительное. Фотий писал свою автобиографию, чтобы предоставить её на суд будущим поколениям, чтобы рассказать, как он самоотверженно боролся с тем, что считал вредоносным, доходя вплоть до императора. Вряд ли император Александр I принимал бы безумцев и повиновался их требованиям. Безумие не у Фотия, а у Чижа, который дописался до психиатрического бреда и в напыщенности своей использует формулу троекратного отрицания.

Глава 1. Ложь первая: «никого не любил»

Чиж утверждает: «Фотий в течение всей своей жизни никого не любил, никому не был привязан, за исключением графини Орловой-Чесменской, если в отношении к ней не было притворства».

Но автобиография Фотия дышит любовью. Он с нежностью пишет о матери: «Чадо моё возлюбленное, чадо моё милое... ты меня любишь, и я тебя люблю». Он помнит её благословение, «света сияние окрест её», её последние слова. Он бежит на могилу, плачет, засыпает на земле, его находят окоченевшим. Это любовь, а не холодность.

Фотий любит тётку Марью, которая спасла его от побоев: «С сею теткою Марьею не всегда в любви жила мачиха». Он почитает отца, несмотря на жестокие наказания. Он любит Иннокентия, называя его «отцом духовным»: «Филарета почитал, а Иннокентия любил». Он ценит Филарета за «ум, глубину, таинственность смысла и знания». Где же здесь отсутствие любви?

Чиж сам признаёт любовь Фотия к Иннокентию и почитание Филарета, но в финальном вердикте он это отрицает. Он жертвует фактами ради диагноза. Это не наука, а произвол.

Глава 2. Ложь вторая: «не способен к развитию»

Чиж пишет: «Фотий остановился в своем развитии очень рано... он на всю жизнь остался с идеями и стремлениями ученика Новгородской семинарии».

Но факты говорят обратное. Фотий учился в Новгородской семинарии, поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, стал законоучителем Второго кадетского корпуса, настоятелем Деревяницкого, а затем Юрьева монастыря. Он вёл сложную политическую борьбу с князем Голицыным, добился его отставки, закрытия Библейского общества. Он писал богословские труды, собирал архивы, вёл переписку с митрополитами, с императором. Его мировоззрение эволюционировало от семинарского ученичества до государственного деятеля. Если это «отсутствие развития», то что тогда развитие?

Чиж не учитывает, что для Фотия «развитие» означало не светскую образованность, а усвоение религиозной традиции, чтение житий, прологов, участие в богослужении. Именно это сформировало его как личность. Чиж же меряет чужим аршином: если нет «дельных светских книг», значит, развития не было.

Глава 3. Ложь третья: аскетизм — «невропатия»

Чиж утверждает: «Фотий не боролся со свойственной многим слабостью — любовью к спиртным напиткам; его невропатический организм не нуждался в опьянении, и потому его не тянуло к вину; ему не пришлось согрешать».

Фотий с детства соблюдал строгие посты, даже находясь в лазарете, хотя начальство разрешало больным есть скоромное. Он спал на голых досках, носил вериги, ограничивал себя в пище. Для него это был сознательный духовный подвиг. Он сам пишет: «При вкушении изображал крестное знамение с молитвой». Это не «невропатия», а осознанное служение.

Чиж переворачивает ценности. То, что Фотий не был пьяницей, не был развратником — для него не достоинство, а патология. Он не допускает мысли о сознательном выборе. Для него норма — грешить, а не грешить — болезнь. Это не научный подход, а идеологическая подмена.

Глава 4. Ложь четвёртая: «властолюбие»

Чиж настаивает: «Фотий не любил в жизни ничего, кроме власти. Аскетизм, монашество, борьба с „ересями“ — всё это лишь инструменты для доминирования».

Но Фотий отказывался от архиерейского сана, хотя мог бы получить его. Он оставался простым архимандритом. Его борьба была направлена не на власть, а на защиту православия от мистицизма и сектантства. Он писал императору послания, рискуя жизнью, потому что считал это своим долгом. Он не искал почестей — он искал правды.

Чиж не понимает, что служение может быть бескорыстным. Его материалистический взгляд не допускает альтруизма. Всё, что не укладывается в его схему, объявляется властолюбием.

Глава 5. Ложь пятая: «не понимал красоты и знания»

Чиж пишет: «Он даже не понимал красоты духовного песнопения... совершенно не понимал живописи, ваяния и архитектуры». Он утверждает, что Фотий «не любил и не понимал знания».

Но Фотий восстановил Юрьев монастырь, который поражал современников своим благолепием. Он завёл великолепный хор. Как смог обустроил свой приход. Он был автором богословских трудов, законоучителем, настоятелем. Его знания были направлены на богословие, а не на светскую науку. Чиж же считает это недостатком, потому что не видит ценности в том, что выходит за пределы его картины мира.

Глава 6. Заимствования у клеветников

Чиж не был оригинален. Он взял готовые штампы у своих предшественников и довёл их до абсурда. Предисловие к автобиографии Фотия показывает, что уже в 1875–1878 годах появились статьи Карновича, Попова и Миропольского, в которых Фотия обвиняли в фанатизме, ханжестве, отсутствии любви.

Миропольский первым «причисляет его к людям больным, подверженным частым галлюцинациям». Он же первым предположил, что постничество Фотия — «не во имя высоких нравственных начал, а в силу органической невозможности употреблять другого рода пищу». Чиж подхватил эти инсинуации и усилил их. Если Миропольский ещё сомневался, то Чиж объявил это окончательным диагнозом.

Чиж не проверил факты. Он не сопоставил их с автобиографией. Он просто взял на вооружение готовую клевету и придал ей наукообразную форму.

Глава 7. Мания величия самого Чижа

Чиж пишет: «Только психиатр может вполне понять весь душевный склад этого исторического лица». Этим он возносит себя и свою науку над верой, историей, культурой. Он объявляет, что психиатр имеет право судить о душевных движениях человека на основании его текстов, не вступая с ним в диалог. Это ли не мания величия?

Заключение

Книга Чижа — это акт психиатрического саботажа. Он обесчестил психиатрию, превратив её в орудие клеветы. Он навесил на Фотия ярлыки, не имея на то оснований. Он проигнорировал факты, противоречащие его схеме. Он приписал Фотию патологические мотивы там, где можно было увидеть духовный подвиг.

Фотий писал правдиво о своей жизни, чтобы оставить потомкам свидетельство о борьбе за веру. Чиж же написал лживую книгу, чтобы обелить свою собственную неспособность понять человека, который жил по иным законам. Фотий боролся с тем, что считал злом, доходя вплоть до императора. Чиж же боролся с ветряными мельницами собственных фантазий, выдавая их за научную истину.

Мания величия — не у Фотия, а у Чижа. Он мнит себя вершителем судеб, диагностом душ, судьёй над верой. Но его приговор не имеет силы, потому что вынесен без суда, без следствия, без лица. В своей напыщенности он использует формулу троекратного отрицания: никогда никого не любил, никогда ничего не понимал, никогда ничего путного не написал. Это не диагноз, это проекция собственных комплексов.

История рассудила по-своему. Фотий остался в памяти как борец за православие. Чиж остался как предтеча карательной психиатрии, которая в XX веке станет инструментом подавления свободы мысли. И сегодня, когда мы видим, как наука используется для навешивания ярлыков на инакомыслящих, мы должны вспомнить, с чего всё начиналось. С краплёных карт психиатра, который осмелился судить человека, не видя его, не слыша его голоса, не понимая его веры.