Колени

Электричка Заволжье — Нижний Новгород шла медленно, раскачиваясь на стыках, как пьяная, опечаленная и опустевшая женщина, которая ещё не решила, как ей вообще дальше проводить своё время.
А я в этот момент сидел у окна, поглядывая на серые перелески, бесконечные бараки и хрущи, с крыш которых висели провода куда-то в землю.

Мы все ехали в одном вагоне, дышали одним спёртым поездным-потным воздухом, и почему-то именно в этот момент я почувствовал семейное единство. Оно странное,
грязное,
вонючее,
принимающее и как будто бы своё.
Казалось, я мог бы заговорить с любыми.
Не о важном и псевдовысоком (да даже высоком), а о погоде, о ценах на продукты, о том, что лето в этом году какое-то не такое. Более взрывное и монотонное одновременно.
Но я, конечно, понимал, что они меня всё равно не поймут полноценно, если я начну вещать о том, что реально меня беспокоит, что мне нравится,
что раздражает,
но почему-то мне всё равно оставалось приятно. Спокойно.

На одной из станций вагон набился ещё плотнее.
Ко мне подсела женщина лет сорока.
У неё явно был муж, который с других сидений ей что-то говорил непонятное.
Ну, именно для меня непонятное, потому что у меня в наушниках били песни «Культуры Курения».
Мы с ней сидели лицом друг к другу, а наши колени почти касались.
Тут поезд качнуло.
Её нога прижалась к моей.
Ещё раз.
И ещё раз.
Через ткань я вдруг почувствовал ни тепло даже, ни жир, а именно томную усталость.
Такую глухую, чуть застарелую, как будто эта женщина давно перестала ждать от жизни чего-либо, кроме конечной станции в большом городе, жизнь в котором для неё была невозможна.
Исключительно из-за финансов, потому что в Нижнем Новгороде стало дорого жить. Почти как в Вавилоне.

Она зашла в электричку в Балахне.
Вроде.
Такое ощущение почему-то было.

Я сразу заметил её брови — слишком густо нарисованные, почти театральные.
Как будто она всё ещё пыталась держать лицо, несмотря ни на что.
Но глаза выдают.
Даже тихо орут.
Они были пусты.
Не злые,
не грустные — именно пустые.
В них не осталось ни надежды,
ни протеста,
ни вкуса,
ни желания.

Я видел многих вахтовиков, возвращавшихся с севера, набивающих пойлом свои животы.
Видел ребят, вернувшихся с СВО, выброшенных обратно в жизнь.
Но даже у них в глазах было что-то живое — злость, ахуй, или хотя бы память о прошлой жизни без фронта.
А у неё не было ничего.
Только пустота, прикрытая густо нарисованными бровями, словно чернилами плюнули на холст.

Поезд тряхнуло.
Ещё раз.
И ещё раз.
Наши ноги касались друг друга, но ни я, ни она не подали виду.
Это норма. Мы дальше ехали.

А я так и не заговорил с ней.
Хотя хотел, вроде,
хотя и не о чем было бы.
Мы доехали до Московского вокзала молча,
как и все,
просто выйдя из вагона.
На момент мне и казалось, что я смогу как-то ей помочь хотя бы одним словом, но испугался. А вот чего — не знаю. Может, стеснение сыграло.
А может, страх говорить.
Это тот же страх, который мешает рассказывать что-либо родственникам, ведь они любят тебя просто из-за общей крови и каких-то давнишних воспоминаний. Но ты не хочешь омрачать их и так сложное существование, которое и без того насыщено проблемами.
Или просто стыдно.
Или у Вас, в целом, нет с ними отношений, и рассказывать что-то про себя становится просто не в тему.
Ни к селу, ни к городу, а пока я об этом размышлял, то успел уже её потерять из виду.
Скользнуло желание даже побегать, поискать её, но она улетела, как пух с борщевика, куда-то непонятно куда.

Я перешёл по подземному переходу с дома поездов на остановку «Тоннель Московского вокзала» и ждал своего автобуса на Бор.
Меня там ждала потенциально типичная история, в которую я решил окунуться, потому что мне скучно.

И я сел в битком набитый автобус, в котором было сложно дышать.