Шипы в чёрном молоке

Опасна страсть,
которая заигрывает с Дьяволом,
тем, что пробуждает моё желание
похоти и извращения —
и я уже не различаю, где кончается плоть, а где начинается тот холодный шёпот, что стекает по позвоночнику, как ртуть, как чёрное молоко из вымени ночи.
Она приходит не как женщина и не как зверь — она приходит как трещина в зеркале, в которую я смотрю слишком долго, пока отражение не начинает дышать моим дыханием и требовать моей крови.
В её прикосновении — сладкая гниль розы, что раскрывается только в полночь, когда лепестки становятся влажными от чужого слюнотечения, а шипы впиваются глубже, чем любой поцелуй. Я целую эти шипы. Я прошу ещё.
Дух вопит, плоть смеётся хриплым, почти ласковым смехом; они дерутся во мне, как два утопленника в одной луже, и каждый удар — это оргазм, каждый вздох — это удушье. Боль становится единственной молитвой, которую я ещё способен произнести, и в этой молитве нет Бога, есть только Он — Тот, кто стоит за её плечом и улыбается моими зубами.
Мы двигаемся медленно, будто сквозь смолу, будто сквозь чужой сон, где комнаты бесконечно удлиняются, а стены покрыты живой кожей, пульсирующей в такт моему сердцу. Я вхожу в неё и одновременно выхожу из себя; я растворяюсь в её тьме и одновременно нахожу в ней собственный гроб, обитый бархатом и запахом серы.
Нет спасения. Есть только это: горячее, скользкое, бесконечное падение вниз по спирали, где каждый виток — новая форма удовольствия, а каждая форма — новая рана. И я уже не хочу выбираться. Я хочу глубже. Я хочу, чтобы она забрала всё — имя, лицо, последние остатки света — и оставила только этот сладкий, гнилой, прекрасный ужас, который пульсирует между нами, как второе сердце.
Опасна.
И я всё равно открываю дверь.