Братоубийство. Глава из поэмы Два Адама

«… Каин … был от лукавого и убил брата своего. А за что убил его? За то, что дела его были злы, а дела брата его праведны». – 1 Иоанна 3:12

Рай позади. Вокруг картины
Иные неба и земли:
Не сад Эдемский, а равнины
Пред ними стелются вдали.
Адам и Ева неразлучны.
Сначала им казались скучны
Поля, ложбины, ручейки,
Песчаный берег у реки.
Им вспоминалась жизнь другая,
Те дни, когда блаженства рая –
Отраду, мир, любовь, покой –
Сам Бог давал, благословляя,
Своею любящей рукой.

Но постепенно труд и время
Нести их научили бремя
Тревог, волнений и забот.
Так проходил за годом год,
Их жизнь текла на белом свете:
Росли стада, рождались дети,
Им становилось всё вольней
Дышать и жить среди полей,
И от трудов своих питаться,
И миром Божьим наслаждаться,
Который стал для них родней.

Их первенец любимый, Каин,
Теперь рачительный хозяин.
Он земледелец. У него
Всегда полным-полно всего.
Питался туком своих стад
И всё имел и младший брат.

Но грех, что в мир вошёл однажды,
Добра не знал и зла лишь жаждал.
И вот настал расплаты час:
Разверзлась преступлений бездна,
И плоть, что медлила, таясь,
Своею хваткою железной
Вмиг человека захватила,
Бездушной волей покорила,
В раба ручного превратила.

Когда Господь, Свою являя милость,
Сошёл и принял Авеля дары,
То Каина душа ожесточилась,
Зло затаив, притихла до поры.

Бог назидал: «Зло сердце угрызает
И тяжестью смертельной тянет вниз.
Оно тебя влечёт и соблазняет,
Но ты над ним господствуй. Изменись!»

Но глухо сердце Каина жестокое
К тому, что Бог ему проговорил,
И грех, как будто озеро глубокое,
Его в своих волнах похоронил.

Нет, зависти не свойственно прозренье.
Она готова, как левиафан,
Терзать и убивать без сожаленья,
Неся коварство, злобу и обман.

Испорченное сердце как калека,
Жизнь для него не стоит и гроша.
И стала первой жертвой человека
Наивная и чистая душа.

* * *
Ужели Каин был злодей,
Убийца с самого рожденья?
О нет, он в детстве был добрей,
Послушен матери своей,
Внимал отцовским наставленьям.

Хотя работы было много,
Он всё сносил и не роптал,
О чём-то искренне мечтал
И чтил невидимого Бога.

Он был во всём отцу подмога:
С ним вместе сеял и пахал,
Всё замечал, во всё вникал
И, хоть порою уставал,
Всё ж полюбил нелёгкий труд,
Поля, хлеба, когда растут
И наливают спелый колос,
Любил, когда мука мололась
И сыпалась меж двух камней…
Так продолжалось много дней.
Жизнь становилась всё полней,
Щедрей земля и мир светлей.

Но удивительное дело:
В его груди обида зрела
И вскоре сердцем овладела.
Родные стали замечать:
Он перестал их понимать.
Он отдалился, стал мрачней,
Грубей, чем прежде, даже злей.
Не стало радости былой:
Нет, недоволен он судьбой,
Своей семьёй (но не собой!);
Он всех старался избегать
И упрекал отца и мать,
Что им приходится страдать,
Что так суров к ним этот край,
Что из-за них потерян рай…

Он даже Бога укорял:
«За что, Всесильный, Ты изгнал
Людей из сада Своего?
И жизнь Ты дал нам для чего?
Зачем Ты столько обещал
И так жестоко наказал?
Рай насадил Ты для кого?
Не для Себя же Самого!»

Так постепенно, год за годом,
Им овладела несвобода,
Хотя свободы он искал.

Греха тлетворная природа
Его, как пленника, связав,
Цепями прочными сковав,
Искала подлого предлога,
Искала зла. И, зло избрав,
Адама сын, второй от Бога,
Убийцей человека стал.
Так брат у брата жизнь отнял.

Ничтожный грех (такая малость!) –
Упрёк, досада, просто шалость –
Способен, как зерно, расти:
Пустить ростки, потом цвести
И дать плоды. Сначала завязь:
Обида, огорченье, зависть
(Пустая, «белая», «без зла») –
Потом, как будто беспричинно,
Приходит мысль (и всё так чинно!).
Та мысль питается сужденьем
И переходит в осужденье,
И вот уж он (или она)
Негодный муж (или жена),
И вот уже сосед плохой,
Любимый брат теперь чужой…
И нет уж радости былой,
И осаждает мыслей рой:
«Меня никто не понимает,
Никто ни в чём не помогает,
И душу некому излить,
И просто некого любить,
И, в общем, точно понял я
Всю злую сущность бытия…»

Так плод в печали созревает,
И плоть его растит, питает
И, наконец, его срывает.

Лучист и ясен небосвод
Бывает летнею порою
И, отражаясь в глади вод,
Всех изумляет красотою.
Но вот на небосклон безбрежный
Всплывает белое пятно.
Сначала кажется оно
Каким-то лёгким, даже нежным.
Затем проходит час иль два,
И чуть бледнеет синева…
Восходит облако, другое,
И скоро небо уж седое;
Вот тучи чёрные стадами
Стремятся вслед за облаками,
Порыв – и пыль летит столбом!
Бушует ливень; грозный гром
Гремит над лесом, над лугами,
И молний страшный хоровод,
Сверкнувши, тонет в бездне вод,
Сопровождаемый громами.

О эта плоть, о естество!
Известно нам твоё родство.
Ты наша часть и наша участь,
Живёшь ты, царствуя и мучась,
Повелевая и скорбя,
То ненавидя, то любя,
Как будто пропасть, ты бездонна,
Ты Божьим духом озарённа,
Но всякий раз во тьму спешишь
И мыслишь зло и зло творишь.

Когда приходит трудный час,
От нашей плоти пользы мало,
И молнией пронзает нас
Греха губительное жало.

Наш дух страдает и скорбит,
Под горькой ношей мы хромаем,
А сердце бьётся и кричит,
И всё ж греха не оставляем.

Но если вверим тяжкий груз
Тому, Кто знает сердце наше,
Он победит любой искус,
Очистит дух от зла и фальши.

Он может нам такое дать,
О чём мы даже не мечтали,
И с Ним вернётся благодать,
Что мы когда-то потеряли.