Анна Каренина. Альтернативный вариант!

Анна Каренина. Спасение рядовой Аркадьевны

Машинист поезда Санкт-Петербург — Москва, разменявший пятый десяток верной службы, обладал реакцией степного мангуста. Заметив на рельсах развевающуюся вуаль и решительную женскую фигуру, он рванул стоп-кран...
Поезд заскрипел, завыл, качнулся и с оглушительным грохотом завалился на бок. Из вагонов первого класса посыпались испуганные дворяне, чемоданы с хрусталем и недоеденные рябчики и ананасы...
Анна стояла на насыпи. Пыль улеглась. Поезд лежал перед ней, как огромный уставший кит. Сама Анна была абсолютно цела, если не считать пары пятен сажи на роскошном бархатном платье и слегка съехавшей набок шляпки.
— Ну и ну… —только и смогла  прошептать  она,  — И что теперь делать?
Из разбитого окна паровоза высунулся машинист. Лицо его было черным от угля, а в глазах горел праведный гнев.
— Сударыня! — заорал он на всю станцию Обираловка. — Вы что, с ума сошли?! У меня расписание! У меня жена, семеро детей, а теперь из-за вашего самоубийства мы тут до четверга застряли! Кто рельсы чинить будет? Толстой?!
В этот момент из помятого вагона, отряхивая перчатки от пыли, вылез граф Вронский. Он искал Анну, чтобы драматично проститься, но вид перевернутого состава несколько сбил его с романтического настроя.
— Анна! Боже мой, вы живы! — воскликнул он, ковыляя по щебню. — Но… зачем вы бросились под поезд?
— Я хотела красиво уйти, Алексей, — сухо ответила Анна, отряхивая юбку. — Но твоя вечная страсть к опозданиям, видимо, заразна. Даже поезд не смог вовремя довезти меня до финала.
— Дорогая, это не я опоздал, это машинист совершил чудо, — Вронский нервно огляделся. К ним уже бежал разгневанный начальник станции с пачкой бланков для штрафов. — Послушай, тут пахнет огромным скандалом. Твой муж, Алексей Александрович, этого так не оставит. Развод он теперь точно не даст, но за порчу государственного имущества нас затаскают по судам.
Из толпы пассажиров, потирая ушибленный бок, появился Степан Аркадьевич (Стива) Облонский. Даже в эпицентре железнодорожной катастрофы он умудрялся сохранять благодушный вид.
— Анечка! — радостно крикнул он. — Какая встреча! А я как раз думал, где бы перекусить в этой глуши. Слушайте, господа, раз уж мы все равно никуда не едем… Вон там, за углом, кажется, отличный трактир. Дают чудные расстегаи.
— Стива, я только что пыталась покончить с собой! — возмутилась Анна.
— Ну так ключевое слово «пыталась», душа моя! Всё обошлось, ты жива, Вронский здесь, поезд… ну, поезду нужен легкий косметический ремонт. Пойдемте, выпьем водки, снимем стресс. Машинист! Любезный! Бросайте свой рычаг, идемте с нами, я угощаю!
Через час в пристанционном трактире было не протолкнуться. За сдвинутыми столами сидели выжившие пассажиры, машинист, который уже вовсю братался со Стивой, и Анна с Вронским.
Анна пила чай с лимоном и вдруг поймала себя на мысли, что жизнь, в общем-то, играет новыми красками. Драмы больше не хотелось. Ей хотелось расстегая.
В трактир ворвался запыхавшийся курьер с телеграммой от Каренина-мужа. Алексей Александрович, узнав о крушении, проявил свою фирменную государственную исполнительность. Анна развернула записку и прочитала вслух:
«Анна. Узнав о происшествии, выражаю умеренную скорбь по поводу рельсов. Счет за ремонт состава в размере 40 тысяч рублей выслан на имя графини Вронской. Развод подписываю немедленно, лишь бы вы больше не приближались к объектам Министерства путей сообщения. Каренин».
Вронский поперхнулся наливкой:
— Сорок тысяч?! Анна, может, стоило выбрать карету?
Анна весело рассмеялась, впервые за долгие месяцы.
— Назад дороги нет, Алексей. Зато теперь мы свободны. И, кстати, передай мне вон тот пирожок. Трагедии — это, конечно, благородно, но на свежем воздухе жутко хочется есть.

Двери пристанционного трактира с грохотом распахнулись. На пороге стоял пожилой мужчина в простой крестьянской рубахе-косоворотке, подпоясанной веревкой, но с абсолютно барскими, яростно горящими глазами. Его окладистая борода растрепалась от быстрого бега, а в руке он сжимал пачку исписанной бумаги и гусиное перо.
Это был граф Лев Николаевич Толстой.
Он обвел взглядом жующих расстегаи пассажиров, наткнулся глазами на живую, цветущую Анну, которая как раз мазала вареньем третий блин, и схватился за сердце.
— Это что тут происходит?! — громогласно вопросил писатель, пробираясь между столами. — Какая водка? Какие блины?! Анна Аркадьевна, вы вообще в своем уме? Вы сейчас должны лежать на насыпи и символизировать крах старого дворянского мира! У меня там, между прочим, метафора с метелью и свечой пропадает!
Стива Облонский, радушный как всегда, вскочил со стула:
— Лев Николаевич! Великий писатель земли русской! Какими судьбами? Присаживайтесь, тут чудная севрюжина с хреном. Выпьете с нами?
— Какая севрюжина, Стива! — Толстой яростно потряс пачкой черновиков перед носом Облонского. — Я три дня не спал! Я выписывал её внутренний монолог перед прыжком! Там такое психологическое напряжение, такие бездны человеческой души! Я уже издателю финал телеграфировал! А вы тут чаи гоняете? Машинист! Где этот бракодел?!
Машинист, сидевший в углу с кружкой пива, виновато втянул голову в плечи:
— Да я что, ваше сиятельство… Я по инструкции. Вижу — барышня на путях. Ну я тормоз в пол, состав набок. Не давить же человека ради красивого финала, грех какой…
— Инструкция у него! — взвыл Толстой, опустившись на свободный стул и в сердцах бросив рукопись на стол. — У меня концепция рушится! Вы понимаете, что если она выжила, то весь этот экзистенциальный кризис коту под хвост? Мне теперь что, вторую часть писать? «Анна Каренина: Двадцать лет спустя. Возвращение на рельсы»?!
Вронский, деликатно промокнув губы салфеткой, вмешался:
— Лев Николаевич, помилуйте. Каренин уже и развод дал. Правда, прислал счет за паровоз… Может, вы как-то вплетете это в сюжет? Сделайте главу про семейный бюджет. Вы же любите про хозяйство, про покосы там всякие.
Толстой посмотрел на Вронского со смесью жалости и презрения:
— Алексей, дорогой мой, про покосы у меня Левин пишет, у него это органично выходит. А вы с Анной — лицо греховного Петербурга! Вы должны страдать! Долго, нудно и желательно со смертельным исходом. А вы сидите тут, довольные, румяные… Тьфу!
Анна пододвинула к писателю чашку горячего чая и мягко улыбнулась:
— Лев Николаевич, ну не сердитесь. Посмотрите на это с другой стороны. Трагедий в литературе и так много. Напишите, что у меня открылся талант к железнодорожному страхованию. Или что я открыла кондитерскую здесь, в Обираловке.
Толстой посмотрел на Анну, потом на рукопись, потом на аппетитный расстегай. В трактире повисла тишина. Писатель тяжело вздохнул, взял перо и прямо поверх гениального черновика размашисто написал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, но эта семья умудрилась выжить даже на переезде».
— Ладно, — буркнул Лев Николаевич, придвигая к себе тарелку с пирогами. — Хрен с ней, со свечой. Стива, давай своей наливки. Но учтите: в следующем романе я кого-нибудь обязательно заставлю страдать. Кити и Левина, например. Будут у меня три главы подряд рожь косить в грозу, без зонтика!