Монолог Реаниматолог

Тишина в реанимации это не покой, это затишье перед тем, как всё полетит к чертям. Там, за белой дверью, люди думают, что врач это такой солидный человек в накрахмаленном халате, с грустными, но мудрыми глазами. Он заходит, трогает пульс, вздыхает и говорит: «Мы сделали всё, что могли», красиво, кинематографично. Чушь, реаниматолог это не про красоту, это про пот, который заливает глаза под маской, про хруст чужих рёбер под твоими ладонями, когда ты качаешь это сердце уже тридцать минут, и про злейший, почти первобытный спор с инсультом, инфарктом и старухой с косой стоящей рядом на расстоянии вытянутой руки. Мы стоим на самой границе, там, где асфальт кончился, дальше только пропасть, и наша задача поймать за шкирку того, кто уже туда летит, и знаете, вежливостью его оттуда не вытащить, приходится тащить с плотью. Вы знаете, что такое наше утро? Это когда ты ещё не успел донести чашку тёплого кофе до рта, а в коридоре уже этот крик, этот топот каталки, от которого внутри всё сжимается. И ты бросаешь этот кофе, кофе это вообще иллюзия, реаниматолог и горячий кофе вещи несовместимые в этой вселенной. Привозят, и начинается... Симфония! Но без дирижёра. Каждый знает свою партию наизусть. Сестра уже колет вену бах, мимо, вен нет, давление по нулям, сосуды спались! Давай центральный катетер, быстро! Подключичку! Монитор пищит, как резаный. Этот писк… Вы думаете, музыка Баха давит на психику? Нет. На психику давит, когда монитор переходит на одну сплошную ноту. Т-и-и-и-и… всё, изолиния, приплыли. И тут включается то, чему не учат в институтах, включается автоматизм, мозг отключает жалость, страх, брезгливость, мысли о зарплате, о жене, о ремонте, остаётся чистая физика и калькулятор. Так, адреналин, пошёл! Сириус, качай! Раз, два, три, четыре… «Доктор, не заводится!» Качай, я тебе говорю! Ещё кубик! Атропин! Ты стоишь над ним, ты его не знаешь, ты не знаешь, хороший он человек или сволочь, крал он, любил ли, платил ли налоги, для тебя он сейчас биологический объект на грани распада. У тебя к нему одна претензия: «Ну-ка, живи, зараза! Ну-ка, дыши! Я тебе не разрешал умирать, слышишь?!» И вдруг Тук, на мониторе кривая прыгнула, потом ещё раз, Тук… Тук… Пошёл синусовый ритм, медленно, коряво, но пошёл! Ребята, выдохнули, давление семьдесят на сорок, жить будет, ну по крайней мере, до обеда. У нас ведь как? У нас вся жизнь измеряется в миллилитрах, миллиграммах и миллиметрах ртутного столба. Нас не интересует «как вы себя чувствуете в душе», нас интересует диурез, есть диурез есть жизнь, нет диуреза зовите профессора, будем думать вместе. Аппараты вокруг, великие, умные аппараты ИВЛ, они вздыхают за человека, Пш-ш-ш-у-у… Пш-ш-ш-у-у… Это самый мирный звук на земле, если вдуматься, аппарат дышит за того, кто сам уже устал. А ты сидишь рядом, крутишь эти ручки, выставляешь проценты кислорода, как звукорежиссёр на концерте. Только если звукорежиссёр ошибётся сфальшивит гитара, если ошибёшься ты в зале наступит вечная тишина. А люди? Люди странные, приходит в себя такой после трёх дней комы, мы его, считай, по кусочкам из ада склеили, глаза открывает, трубка во рту, хрипит. Вытаскиваем трубку, думаешь, он скажет: «Спасибо, ангелы в белых халатах!»? Он смотрит на меня мутным взором и сипит: «Доктор… а где мои штаны? У меня там в кармане триста рублей было и талоны на проезд». Штаны его интересуют! Триста рублей! Да мы тебя только что от Сатаны за хвост оттащили, он уже контракт подписывал! Какие штаны?! Но ты улыбаешься внутри, раз про штаны вспомнил, значитмозг цел, значит, корка работает, иди, дорогой, ищи свои штаны. Самое страшное это не работа, к работе привыкаешь, руки делают, страшно это выйти в коридор к родственникам. Вот этот коридор перед реанимацией, это самое тяжёлое место на земле, там плотность горя такая, что воздух можно ножом резать. Они все смотрят на тебя, с надеждой, как на Бога, а ты не Бог, ты вчера дежурил сутки, сегодня остался на день, у тебя у самого спина не разгибается и голова трещит. И ты должен им сказать. Либо: «Стабилен, боремся», и видеть, как у матери сползают плечи от облегчения. Либо… «К сожалению, сердце остановилось. Мы сделали всё…» И вот это «всё» оно такое маленькое, такое ничтожное перед этой стеной чужого горя. И ты стоишь, принимаешь этот удар на себя, потому что больше некому. Зачем мы здесь? Деньги? Не смешите мои седые волосы. Престиж? Да кто нас видит? Больные в сознание приходят уже в палатах терапии, они нас и не помнят, для них реанимация это был какой-то туман, где ходили белые тени и больно кололи что-то в тело. Мы здесь ради одного момента, когда глубокой ночью, часа в четыре, когда организм нормального человека требует сна, а твой третьей банки энергетика, ты садишься на кушетку в ординаторской. Напротив сидит такой же помятый коллега, вы молчите, а за стеной, в палате, ровно, спокойно и ритмично стучит монитор, Тук… Тук… Тук… человек спит. Он будет жить, завтра его переведут, он уйдёт на своих двоих, проживёт ещё двадцать лет, вырастит внуков, достроит дачу. И никогда не узнает, как мы тут матерились в три часа ночи, удерживая его на этом свете. Ты смотришь на коллегу, берёшь этот несчастный, уже холодный, горький кофе, делаешь глоток и думаешь: «Ну что… Поживём ещё немного, и мы, и они». Тишина, Пш-ш-ш-у-у… дышит аппарат, жизнь продолжается...