Она была игрушкой из фарфора

Она скользила тенью по паркету,
Сжимая сказки в тоненькой руке.
Ей этот шум казался лишним светом,
А заточенье — счастьем вдалеке.
Она была игрушкой из фарфора,
Что ставят в центр пыльного стола,
Чтоб не было семейного раздора,
И чья-то совесть чистая спала.

Сначала дом. Закон какой-то, строгий:
«Не смей», «не тронь», «на место положи».
Семейный смысл — почти что миф о боге,
Как на шкафу острейшие ножи.
Подруги ждут кино — она кивает,
Но остается комнату стеречь.
Она еще пока совсем не знает,
Как нужно эту тяжесть с плеч извлечь.

Потом пришли симпатии-ожоги —
Дрожанье губ, нелепый первый вальс.
И ледяные долгие остроги,
Когда он выбрал ту, что поддалась.
Она училась слёзы прятать в ванной,
Училась ждать у запертых ворот,
Скрывая то, как ноет постоянно
От одного лишь слова «идиот».

Менялись ногти, цвет волос и банты,
Пыталась стать похожей на толпу.
Она рвала свои былые карты,
Сменяя всё на дерзости черту
Какой-то роли. Письма все горой.
В ушах звенит сомнительный металл.
Родные говорили: «Что такое?
Кто нашу дочку тихую забрал?».

Семья давила мягко, но весомо:
«Куда опять?», «До ночи не сиди.»
Она сбегала от пустого дома,
Туда, где всё осталось позади.
Знакомые делились на отряды:
На тех, кто предал ради суеты,
И тех, кто просто опускает взгляды,
Когда молчать уж не умеешь ты.

Был институт, учёба, дух свободы,
Своя плита, свой собственный бюджет.
Она глотала горький сок природы
Своих побед и выстраданных лет.
Впервые отказалась ехать к деду,
Сказав: «Мне нужен отдых в тишине».
И поняла, предчувствуя победу,
Что может быть счастливой без клише.

Тот самый час не писан в телефоне,
Без громких дат, салютов и речей.
Она проснулась в собственном законе,
Ни капли больше не считая дней.
Стоит перед огромным отраженьем —
Не серый призрак, спрятанный в чулан.
Теперь она — сплошное притяженье,
Разбивший клетку пьяный ураган.

Она смеётся басом, режет взглядом,
Рисует кровью странные холсты.
Ей никого просить уже не надо
О праве жить средь этой маяты.
В ней проросли все шрамы и утраты,
Все те «замри», что посылали вслед.
Она закрыла личные пенаты
Той девочки, которой больше нет.

На все вопросы, до конца степенно,
Она ответит, выдержав весь крик:
«Я та, кто не бежит по просьбе первой.
Я — это я. Уйди, раз не привык.».