Осень в Елдыровке

Несколько листов из дневника Гаврилы Федорыча Елдырина. 1860 год

**3 сентября**

Утро ясное и довольно холодное. В саду против восточной галереи две липы уже пожелтели, отчего Варвара Николаевна заключает, будто зима будет ранняя. Не знаю, на чём основано сие женское наблюдение, однако велел проверить, довольно ли заготовлено дров.

Ходил на гумно. Рожь молотят исправно. Артемьев старший опять ленился и, заметив меня, принялся работать с таким усердием, что едва не вышиб цепом глаз соседу. Велел старосте не наказывать его сегодня: страх мой подействовал достаточно, а лишнее наказание без нужды ожесточает человека.

Вообще всегда полагал жестокость признаком дурного хозяина.

Покойный батюшка, бывало, прикажет высечь дворню и забудет сказать, сколько именно дать. Оттого случались излишества. Я же уже много лет требую, чтобы число ударов всякий раз назначалось определённо.

Порядок есть первое условие человеколюбия.

После обеда читал газеты. Опять толкуют о крестьянском деле.

Что-то будет.

---

**11 сентября**

Разбирал дворовых мальчиков, кого к какому делу определить.

Прошка Кукушкин оказался весьма понятлив: прочёл надпись на банке английской горчицы и почти без ошибки сосчитал сдачу с трёх рублей. Думаю отдать его дьячку.

Управляющий возражал, что грамотный мужик становится беспокоен.

В том есть правда, но не вся.

Просвещение подобно вину: дворянину две бутылки за обедом нисколько не вредят, а мужику иной раз и стакан лишний.

Надлежит знать меру.

В прошлом году Фомка-конюх достал где-то книжку и, прочитав половину, спросил, отчего люди рождаются равными, а живут неодинаково. Пришлось объяснить ему сие в конюшне.

Объяснение, кажется, подействовало: другую половину книги он после читать не пожелал.

Ныне Фомка служит прекрасно и никаких философических вопросов не задаёт.

---

**19 сентября**

После литургии обедал отец Василий.

Подали стерлядь, кулебяку, рябчиков, телячью голову под соусом и варенье трёх сортов. Батюшка много говорил о воздержании и четыре раза брал рябчиков.

Человек он духовный, потому такие вещи надобно понимать не буквально.

После обеда сидели на галерее. Проходила Акулина, недавно выданная за Семёна-кучера. Хороша необыкновенно: высокая, белая, коса почти до колен.

Отец Василий сказал:

— Красота земная, Гаврила Федорыч, цвет полевой: сегодня цветёт, завтра засохнет.

Я согласился, но подумал, что до засыхания ещё далеко.

Семён человек смирный.

Должен быть счастлив.

---

**2 октября**

Письмо от Бельского. Пишет, будто освобождение крестьян есть дело решённое.

Не понимаю этой поспешности.

Свободой полезно пользоваться человеку, способному отвечать за последствия своих поступков. Я, например, могу распорядиться имением, выбрать управляющего, купить лошадь, продать лес, заказать шампанское, определить дочери приданое.

А Егорка Пахомов третьего дня заснул в овине с горящей лучиной и потом уверял, что виноват ветер.

Если завтра сказать ему: «Ты совершенно свободен», — что он сделает?

По моему мнению, прежде всего напьётся.

Затем потеряет сапоги.

К вечеру потребует себе земли.

А наутро придёт ко мне занимать пять рублей.

И где же здесь польза от свободы?

---

**10 октября**

Неприятность со Степаном.

Назначенный сопровождать Варвару Николаевну к обедне, явился в нечищенных сапогах. На мой вопрос отвечал довольно смело, что до полуночи работал на конюшне.

В прежние годы за один тон можно было бы дать двенадцать ударов плетью.

Я приказал сначала проверить.

Оказалось, правда.

Дал четыре.

Варвара Николаевна сказала после, что я распускаю людей.

Не думаю.

Степан плакал и благодарил, что поверил его словам.

Приятно видеть, когда справедливость трогает простое сердце.

---

**17 октября**

Первый сильный иней.

Поутру долго ходил вдоль пруда.

Каждый человек, думаю, счастливее всего, когда знает предел своих желаний.

Несчастье происходит от сравнения.

Мужик смотрит на приказчика.

Приказчик — на купца.

Купец — на дворянина.

Дворянин — на графа.

Граф, верно, тоже чем-нибудь недоволен.

А потому напрасно говорят, будто низшее состояние непременно несчастно. Напротив, оно избавлено от множества тягостей.

Сегодня, например, я почти два часа выбирал между двумя образцами французских обоев для малого кабинета и до сих пор не решил.

Мужику же совершенно всё равно, какого цвета у него стена.

Иногда завидую этой простоте.

---

**28 октября**

Пелагея, вдова дворового человека, просила отпустить сына в Москву учиться сапожному делу.

— Для чего Москва? — спросил я. — У нас есть Савельич.

Отвечает:

— Хочет, барин, в люди выйти.

Странное выражение.

— А теперь он, значит, не человек?

Заплакала.

Пришлось успокоить.

Объяснил, что состояния различны, но всякое может быть почтенно. Хороший лакей достоин большего уважения, нежели дурной генерал, хотя, разумеется, лакей всё-таки обязан подавать генералу шинель.

Кажется, поняла.

Во всяком случае, благодарила.

В Москву не отпустил.

---

**4 ноября**

Сергей приехал из Петербурга и за обедом опять говорил о свободе.

Юноша начитанный, но чрезвычайно испорченный университетскими понятиями.

Утверждает, будто крепостное состояние унижает человеческое достоинство.

Спросил:

— Кого именно я унизил?

Отвечает:

— Всех ваших крестьян самим фактом владения ими.

Позвал старого Терентия.

— Тереша, — говорю, — тебя у нас обижали?

Тот подумал и ответил:

— Всякое бывало, батюшка.

Сергей расхохотался.

Не понял чего.

Ответ Терентия показался мне весьма зрелым. Всякое бывает в каждом звании. У князя Оболенского сын проиграл имение в карты. Следует ли поэтому запретить дворянских сыновей?

После ужина Сергей сказал Варваре Николаевне, будто я «безнадёжен».

Молодость любит окончательные суждения.

---

**16 ноября**

Говорят, Манифест будет непременно.

Вечером долго смотрел с крыльца на деревню.

Дым.

Собаки.

Ребятишки тащат санки.

Вдова Федосья ругается с соседкой из-за гуся.

Всё знакомо с детства.

И вдруг подумалось: неужели в один прекрасный день человек, который сегодня снимает передо мною шапку, сможет пройти мимо и не поклониться?

Сам станет решать, где ему жить.

Сам будет выдавать дочь замуж.

Сам поедет в город без спросу.

Сам, не дай Бог, начнёт писать жалобы.

Что же тогда останется между помещиком и крестьянином?

Одни денежные расчёты?

Нет в деньгах ничего родственного.

---

**1 декабря**

День примечательный.

Поутру венчали Дарью, дочь покойного садовника Никиты, с дворовым человеком Алексеем. Девка очень хороша собой: черноглаза, полна и здорова. В церковь ехала в новой шубейке, подаренной Варварой Николаевной.

После венчания, согласно старому елдыровскому обычаю, Дарью привели в дом.

Алексей, как водится, остался ждать у людской.

Обычай сей существует в нашем роду столько, сколько помнит семейное предание. Покойный батюшка относился к нему весьма строго и говорил, что нарушение древних установлений расшатывает уважение дворовых к господской власти.

Я никогда не разделял его суровости вполне.

Дарья сперва очень робела. Я велел подать ей сладкого вина и сказал, чтобы не боялась: барин ей не враг.

Через некоторое время отпустил её к мужу и даже велел дать молодым пять рублей серебром.

После чего долго сидел один.

Чувствовал необыкновенную задумчивость.

Может ли обычай, принятый предками, сделаться дурным только потому, что изменился век?

С одной стороны, предки наши были люди благочестивые и государству служили исправно.

С другой — всё чаще говорят теперь о достоинстве личности.

К вечеру решился.

Позвал управляющего.

— С будущего дня, — сказал, — новобрачных девок в господские покои более не приводить.

Он даже перекрестился.

— Совсем, Гаврила Федорыч?

Признаться, вопрос его на мгновение поколебал меня.

Но я овладел собою.

— Совсем.

Так окончился обычай, державшийся в Елдыровке, вероятно, не менее полутораста лет.

Чувствую, что поступил как человек нового времени.

Хотя хорошо, что решение пришло именно сегодня, а не вчера.

---

**3 декабря**

Управляющий сообщает, что дворовые уже знают о моей реформе.

Алексей сегодня при встрече поклонился мне почти до земли.

Вероятно, благодарил.

Приятно делать добро людям.

---

**12 декабря**

Снегу навалило чрезвычайно много.

Сегодня ездил к церкви. На обратном пути встретил Петра Костылёва. Шёл рядом с санями и всё кашлял.

Спросил, отчего не лечится.

Говорит:

— Денег нет, батюшка.

Велел выдать ему из кладовой бутылку водки и старый тулуп.

Вернувшись домой, почувствовал удовлетворение.

Вот чего не понимают наши молодые преобразователи.

Они говорят человеку: «Ты свободен».

И полагают, что сделали всё.

А кто даст ему тулуп?

---

**21 декабря**

Получил от Сергея письмо.

Пишет длинно. Уверяет, что через сто лет люди будут с ужасом читать о нынешнем порядке и удивляться, как мы могли считать его естественным.

Не думаю.

Потомки должны понимать обстоятельства времени.

Легко судить дедов, сидя в тёплой комнате.

Каждое поколение делает то, что полагает справедливым.

Мы ведь тоже не злые люди.

Сегодня, например, отменил наказание Филиппу, укравшему из погреба две бутылки наливки, потому что приближается Рождество.

Одну бутылку он уже выпил.

Вторую нашли.

Следовательно, ущерб не столь велик.

---

**31 декабря**

Последний день года.

Вечером вышел на балкон.

В деревне огоньки. Над церковью месяц. Мороз.

Тихо.

Думал о прошедшем.

Странный был год. Всё чаще говорят о новых порядках, будто старый мир уже начал отступать, хотя с виду всё стоит на прежних местах.

Дом.

Церковь.

Деревня.

Конюшни.

Людская.

Господское кладбище за садом.

Но чувствуется что-то.

Будто лёд на пруду ещё крепок, а под ним уже пошла вода.

Может быть, через год крестьяне станут свободными.

Может быть, через двадцать лет забудут, как жили прежде.

Может быть, через пятьдесят какой-нибудь грамотный потомок Терентия напишет, что мы были варварами.

Это было бы несправедливо.

Я никогда не считал себя жестоким человеком.

Старался наказывать только виновных.

Не оставлял дворовых без пропитания.

Детям на Рождество давал гостинцы.

Дарью после свадьбы отпустил к мужу ещё до ужина.

А после и вовсе положил конец старинному обычаю.

Разве тиран поступил бы так?

Нет.

Что ни говори, а сердце у меня всегда было доброе.

Только времена, кажется, становятся слишком чувствительными.