Имя на поэтической поверке. Наталия Аксельруд

        «Песня»

«Отучаю тебя от себя»
Стихи Наталии Аксельруд.
Музыка Аркадия Лебедева.

Отучаю тебя от себя,
Отучаю! Хотя и не чаю,
Как прожить без тепла и печали,
То есть, попросту, - не любя.
Непрозрачным покажется дождь
И чужими прекрасные лица.
Светом, нежностью, музыкой, болью –
Каждый раз, каждый шаг, каждый год.
Дни опять календарь теребят…
Ах, как падает небо на землю,
Но, судьбе и природе не внемля,
Я себя отучу от тебя…
Я тебя отучу от себя.

  Замечательная поэтесса, Наталия Павловна Аксельруд, (30 мая 1955 – 08 августа 1988), родилась в Туле, в семье военного врача, Павла Яковлевича Аксельруда и матери Майи Ефимовны.

  С 1965 года жила в Горьком (Нижний Новгород). Окончила историко-филологический факультет Горьковского педагогического института имени М. Горького.

 Работала корреспондентом газеты «Ленинская смена», методистом, редактором газеты «Кинореклама», вела телепередачи о кино и самодеятельной песни, один из организаторов горьковского клуба самодеятельной песни «Нижегородец», была членом Совета клуба.

  Наталия Павловна, глубоко интересовалась вопросами, связанными с развитием кино, театра, самодеятельной песни.  На тему авторской песни написала около 40 статей. Её статьи на эти темы публиковались в центральной и местной периодической печати.

Наталия Аксельруд, была членом Союза журналистов СССР. Отдала много сил воспитанию молодых журналистов, вела клуб «Молодая рать», при газете «Ленинская смена».

Наталия Павловна, дружила с известными российскими бардами: Юрием Визбором, Евгением Клячкиным, Александром Дуловым, Дмитрием Сухаревым, Вероникой Долиной, Виктором Берковским, актёром и поэтом Леонидом Филатовым.

 Бард и композитор, Евгений Клячкин, на два стихотворения Наталии Павловны  написал песни : «Офелия» и «Ёлки». На стихи Наталии Аксельруд написаны песни и другими композиторами: А. Дуловым, А. Лебедевым, Г. Беляковой, С Шустовым, Ю. Зозулей и другими.

  В 1985 году в Горький (Нижний Новгород) приезжал известный поэт-фронтовик Давид Самойлов. Его выступление прошло в литературном объединении «Марафон».

Об этом приезде классика в город, взяв у него интервью, молодая журналист Наталия Аксельруд, написала яркую статью, в газету «Ленинская смена», под названием: «С правдивостью, то есть с талантом…».

Надо сказать, у Наталии Аксельруд, всё её мировосприятие было поэтическим. Люди, события, явления воспринимались ею как стихи, она чутко ухватывала самую суть: лад или хаос, созвучие или диссонанс, естественное дыхание или схема.

Она знал цену слову. Относилась к нему строго, любовно и бережно и потому умела дать слову жизнь, она знала цену жизни, очень рано поняв, что обречена, рано уйти из жизни. У Натальи Павловны, была тяжёлая хроническая болезнь.

Но она знала и тайну - как «обратиться к звуку», и звук живого слова дарил ей жизненную силу. Это стало её способом выжить – каждый год, каждый день, каждый час.

Наталия Павловна оставила немного стихов – она не считала себя поэтом, была очень придирчива к своим стихотворным опытам и мало кому их показывала.

Но именно исповедальность её стихов делает их живыми и достоверными, просто и непосредственно передающими нежное и щемящее, сильное и беззащитное, трагическое и светлое ощущение, переполнявшее и терзавшее её одарённую и смятённую натуру.

  Самая броская, пожалуй, её черта, сразу же обескураживающая , - это безоглядная и беспредельная жадность к жизни.

«Пощади себя, не растрачивай, не разбрасывайся, не гони!» - чаще всего, кажется, слышала она от друзей и родных. Но  - как необъяснимо бесценно каждое мгновение!

  Удивительная, детская доверчивость, была у Наталии Павловны к людям. И совсем не от «простоты душевной» - Наталия Павловна обладала острым критическим взглядом и в своих рецензиях, на спектакли и кинофильмы умела давать точные и требовательные оценки, печаталась в газетах «Горьковская правда», «Ленинская смена», «Кинорекламе», которую редактировала, в центральной газете «Советская культура».

  В трудные для правды и достоинства времена она писала едва ли не лучшее из всего, что написано о наших бардах.
Это публиковалось в газете «Ленинская смена», каждый раз, после очередного концерта приезжих бардов в город Горький, к сожалению, с неизбежными тогда купюрами и причёсыванием,

 Было бы интересно, сейчас напечатать эти эссе, Натальи Павловны, в первозданном виде, в которых профессиональное знание предмета соединено с душевной сопричастностью и с эмоциональной живостью изложения».

  Наталья Павловна Аксельруд, по жизни, была весёлой, остроумной, ироничной… И никаких жалоб, кроме: «Ах, опять ничего не успела, снова ничего не вышло».

 Невероятная в этой хрупкой девушке была сила духа! Урок многим «сильным». Только мужественные и самоотверженные родители да ближайшие друзья способны, наверно, догадаться, чего стоила ей последняя телезапись беседы с бардом Евгением Клячкиным, на Горьковском телевидении, которую Наталья Павловна провела с таким блеском и вдохновением, что непосвящённый, пожалуй, ничего не заподозрит, о последней стадии онкологического заболевания.

 Последнее стихотворение, Наталья Павловна написала, когда уже почти не поднималась и не отходила от боли, и назвала его:

            «Детство»

Тихо открываются старинные ворота:
Здравствуйте, здравствуйте, Тильтиль и Митиль!*
Было или не было где-то с кем-то что-то?
Лампу задувает позапрошлая метель.
Ах, шарманка детская, с песенкой сквозь полночь,
Купленная наскоро за монетку-грош!
Нового не скажешь, старого не вспомнишь,
Того, что не случилось, и вовсе не поймёшь.
Долог сон из детства, да вечно недосказан:
Нынче время споров, умных толстых книг.
А остаток жизни – конечно, не для сказок.
А может – без остатка – вся жизнь теперь для них?
Всё бренчит игрушка, всё бормочет песню
Через даль – а даль туманна, будто молоко…
Не теряйся, сказка! А вдруг умрёшь – воскресни:
Ведь птица цвета моря ещё не далеко.

  *Тильтиль - мальчик, Митиль - девочка, сказочные персонажи, из пьесы «Синяя птица» Мориса Метерлинка-1905 года. Пьеса посвящена вечному поиску человеком непреходящего символа и познания бытия - Синей птицы. Морис Метерлинк, (1862-1949), бельгийский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, за 1911 год.

Наталия Павловна Аксельруд умерла, в возрасте 33-х лет, после тяжёлой хронической болезни, 8-го августа 1988 года.Похоронена на Румянцевском кладбище Нижнего Новгорода.

  Родители Наталии, подготовили к печати и издали сборник её стихов: «А потом - в судьбе продлиться…». Нижний Новгород, Волго-Вятское книжное издательство, 1991 год.
В 2005 году, вышла объёмистая книга, произведений Наталии Аксельруд: «Наташа. Поэзия. Проза. Публицистика».

  Стихи Наталии Аксельруд, были просто частью её жизни и её исповедью, в них отразились высокие и чистые звуки её  творческой личности, которые она щедро дарила людям.

Память, о прекрасной российской поэтессе, Наталии Павловне Аксельруд, сохраняется в сердцах, любителей отечественной поэзии.

Из поэтического наследия Наталии Аксельруд.

            Песня
              «Ёлки»
                Слова Наталия Аксельруд.
                Музыка Евгений Клячкин.

Ёлки отмучились. Ёлкам не больно.
Груз невесомых шаров не гнетёт.
Лапы раскинув по-детски безвольно,
мёртвые ёлки царапают лёд.

Год, что состарившись, бродит по снегу,
видеть не хочет на мёртвой земле
несколько веток, вцепившихся в небо, -
тоненьких веток на чёрном стволе.

Кто-то рукой молодою и ловкой
ёлку с балкона метнёт в пустоту…
Удивлена необычной сноровкой,
ёлка замёрзнет ещё на лету.

Утром прохожие станут сердиться,
скользких дорожек минуя обман.
Кто-то на сбывшуюся небылицу
ступит, кляня и её, и туман.

Нет виноватых! Честны уверенья
в сложности жизни, в ненужности слёз.
Легче ведь выдумать стихотворенье,
чем уберечь то, что ёлкой звалось,
чем уберечь то, что сказкой звалось,
чем уберечь то, что правдой звалось.
Апрель 1985 год.

               Песня
               «Офелия»
                Слова Наталия Аксельруд.
                Музыка Евгения Клячкина.

Что ж ты медлишь, мой Гамлет?
Всё ближе объятья небесные.
По ладони луна прокатилась,
звезда обожгла.

Ты прислушайся, как через стены –
глухие и тесные –
мчит немая душа
мимо лжи, вероломства и зла.

Что ж ты медлишь, мой принц?
Что за радость – в намёках немыслимых?
Головою к коленям припасть –
не спасенье от бед.

Поманить – оттолкнуть.
«Я любил»,  - прошептать – тут же высмеять.
Приказать: «В монастырь!» -
но судьбой прикоснуться к судьбе.

Я страшусь за тебя, за Добро,
что со Смертью сражается,
и о сыне мечтаю, которому песни сложу.
Ничего не успеть.

… О, как небо в глазах отражается!
До свиданья, мой принц.
В облака потихоньку вхожу…
Ничего не успеть.

…О, как небо в глазах отражается!
До свиданья, любовь.
В облака потихоньку вхожу…

           ***

Влюбляюсь, влюбляюсь!
Мир сделал весёлую стойку,
опавшие листья
обратно на ветки взлетели.
Был тягостный дождь –
заблестел пестротой канители,
а баба-яга
пробежала девчонкой босою.

Влюбляюсь, влюбляюсь!
Земля меня вертит быстрее,
уже не рассмотришь
кастрюль, одеял, украшений,
и средь бела дня,
средь внезапных его приношений
заметней леса, небеса, чудеса…
И заметнее Время.

Влюбляюсь, влюбляюсь!
А что ещё делать на свете,
Где жизнь – это двое,
Где нет ни печали, ни страха,
Где нет ни лукавого «оха», ни лживого «аха»…
Влюбляюсь!
И вовсе неважно, чем кончится это!

           ***

Из книжки какой-то старинной,
из детства,из пыли чердачной,
из банки, звенящей ландрином,
из неразрешённой задачи, -
не знаешь откуда, но сразу
уловишь по точному звуку
в тебя залетевшую фразу:
«Оркестр, играйте «Разлуку!»
Какому оркестру сказали?
Каких музыкантов тревожит?
В каком фантастическом зале
разлуки мелодию сложат?
(Банально, но всё же –
весёлых разлук не бывает…)
Французский мим домой уехал,
дожди традиционно льют,
и звуки давешнего смеха
в чужой пробрались неуют,
и завертелись в хороводе,
но слишком близко – холода,
и чья-то женщина уходит,
чтоб не вернуться никогда…
(Чем берег дороже –
тем легче корабль отплывает.
Что делает – не понимает…)
И линией жизни продлятся
три дня, опустившихся в руку.
Сквозь слёзы – привычно смеяться!
Оркестр, играйте разлуку!

            ***

Я для тебя хочу быть всем:
случайной песней из-за стен,
в печи огнём,
И лёгким сном,
и взглядом – странным и напрасным,
планетой – той, что не погаснет.
Я для тебя хочу быть всем:
незыблемостью теорем,
прохладой в зной, смычком, струной,
рукой, протянутою к свету,
и за семь бед – одним ответом.
Я для тебя хочу быть всем:
смолой, берущей пальцы в плен,
морей игрой,
травой сырой,
прапамятью, улыбкой, - может,
и рифмой – новой, непохожей.
Я для тебя хочу быть всем!
Но так, чтоб ты не знал совсем,
что это я была – скала,
крик птицы, ветер, взмах весла…

             ***

Мне можно абсолютно всё на свете!
Сосульки грызть со снегом пополам,
на улице ихтиозавра встретить
и солнце зажигать по вечерам.
Не верить можно. Только верить – лучше!
И важно ль, в чёрта, в песни, в самолёт?
Мне можно позвонить и просто слушать
рассеянно-негромкое: «Алё!»
Вновь намекнуть: за ум пора бы взяться!
Да, к счастью, не получится уже.
Мне можно сотни раз на дню влюбляться,
смеяться на внезапном этаже.
Мне можно завтра – почему? – сегодня
Поехать в город Вышний Волочёк,
где сплетничают липы, словно сводни,
где в доме неприменный жив сверчок.
Мне можно  на театре быть суфлёром,
себя забыв, как грустные года,
а можно сниться мальчику, который
мне даже письма пишет иногда.
Слова считая неизбежной ложью,
всё ж берегу, как маленьких ребят…
Мне абсолютно всё на свете можно!
Мне одного нельзя: любить тебя.

          ***

Я повторю сто тысяч раз,
как я прекрасна,
добавив пару веских фраз,
чтоб стало ясно.
Добрее всех, скромнее всех,
умней – уж точно!
Мой чуден смех, ничтожен грех,
печаль не точит.
Со мной – любовь, друзья, семья
и горы денег!
… Всё это называю я –
АУТОТРЕНИНГ.

          ***

Уехать в глушь? В какую глушь –
в Саратов, к тётке?
Куда сбежишь от квазидружб,
от нервотрёпки.

Саратов – центр, и тётки нет,
родня – в столице,
и жаль, но – россыпью монет
не мне хвалиться.

И всё страшней стихи писать,
и всё опасней.
Давно засох вишнёвый сад,
забыты басни.

Банальность, я тебя люблю
за то, что снова
на слове искреннем ловлю,
внимать готова.

Как я смела в своих слезах,
в мечтах о встрече…
Но – восемнадцать на часах.
Ещё не вечер.

             ***

         «Когда двадцать пять»

… И кажется тебе: твоё лицо
уж если изменилось. То так мало,
что, в общем, не заметно…
Идеалы?
Всё те же! И, накинув пальтецо,
ты выбежишь встречать любимый дождь
и станешь каплям подставлять ладоши,
и всё отныне будет – как захочешь,
хотя не сразу это ты поймёшь.
И кажется: забыты все грехи!
Грехи? А что же значит это слово?
И вообще – нет ничего плохого,
есть только светлый воздух – и стихи!

Потом ты улыбнёшься невзначай
и зеркалу подаришь взгляд короткий,
и снова оживит гримаска рот твой,
и вновь мелькнёт в ней давняя печаль.
Весна? Дождя пространство? – Миражи!
Твоё смешное детское пальтишко
давно пошло на тряпки – и не слишком
грустить об этом приучает жизнь.
А на лице, ты веришь, перемен
пока не видно. Но осколком боли
вонзится мысль, что капли – не в ладони,
а разобьются о молчанье стен.

           ***

 Теперь я научилась ждать.
Так ожидание огромно,
как монотонный холст дождя,
на мир натянутый неровно.
Я жду, и птицей надо мной
летит судьба, легко и смело,
и мне даровано одной
полёта осознать пределы.
Жизнь – очевидно, не со зла –
тепло на истины заменит,
не помня года и числа,
как тот безумный, грустный мельник.
И миражами тают дни,
и фонарями гаснут строчки,
и вот – роднее всей родни –
спасительное многоточье…
Ему по-прежнему молюсь,
вопросов знаки вопрошаю,
и «минус» превращаю в «плюс»,
и стать иной опять решаю,
но на беззвучный зов трубы
внезапно отзовётся что-то –
предощущением судьбы,
предощущением полёта.
О, как я научилась ждать…

          ***

Не отдавайте меня никому!
Пусть я умру между ваших ладоней –
снега беспамятней, ветра бездомней,
вмиг, благодарно, безмолвно, без мук.

Не отдавайте меня никому,
вы, кто единой поэзией занят,
вы, кто не видел меня и не знает
рук моих, вздора, и смеха, и смут.

Чушь, лепетанье бродяги-ручья
речи моей – и ясней, и доступней.
Ведьма заштатная в старенькой ступе,
мчась под луной, скажет больше, чем я.

Мне же – сквозь толпы сограждан и тьму –
воздух глотать, словно слёзы сухие,
и пропадать на пространстве стихии –
«не отдавайте меня никому».

Я не смогу, я погибну без вас!
Время идёт – я без вас не умею…
Строчки целую – и губы немеют.
Строфы шепчу – солнцем с плеч голова.

Поздно! навряд ли когда-то пойму,
как вы живёте – со мною не рядом,
Как мы не слышим друг друга…Навряд ли…
И повторяю – не словом, так взглядом:
«Не отдавайте меня никому!»

Не расставайтесь со мной. Никогда.

        «Маме и папе»

Как прощают меня родители!
Так земля прощает деревья,
чьи корни глубоко вспахали её
бессонными артериями.

Как жалеют меня родители!
Так жалеет людей атмосфера,
даря загазованным лёгким
хрустальный глоток озона.

Как спасают меня родители!
Так вода спасает пустыню,
исчезая вмиг и бесследно
в ненасытном навеки песке.

Как прощают меня родители!
Как жалеют, спасают родители!

…А когда я болею, склоняются –
сокрушенно и оробело –
над постелью моей грешною,
как над детскою колыбелью…